Глава 15. Оля
Я даже не сразу поняла, что осталась одна. Просто вдруг стало пусто. Не уютно-тихо, как бывает, когда сын засыпает, а ты сидишь с книжкой и чаем. А так, будто из дома вынули сердце, а эти стены, которые помнят и наш смех, и наши ссоры застыли в нелепом, обречённом ожидании. Я стояла посреди кухни и тупо смотрела на стол. На белую кружку с потёртой эмалью, из которой Саша пил кофе, не спеша, с утра. На крошки от печенья «Юбилейное», которые Илья так и не доел, потому что засуетился из-за песца. На еле заметные, влажные следы маленьких лап на линолеуме – Снежок в панике носился кругами, пока мы с Сашей, два взрослых идиота, орали друг на друга. Я орала, господи... От этой простой констатации в животе свело так неприятно, будто я проглотила кусок льда. Не просто повысила голос. А именно орала. Так, что глотка теперь болела. Я подошла к раковине, включила воду и начала мыть посуду. Еле шевелясь, будто в замедленной съёмке. Тарелки были почти чистыми, но я тёрла их жёсткой губкой до скрипа, до того самого визга стекла, от которого зубы сводит. Тёрла, будто если приложить достаточно усилий, можно стереть не только грязь, но и сказанные слова. Сашино глухое: «Не смей снова делать из меня монстра, который виноват во всём на свете!». Моё визгливое: «А кто ты тогда? Муж, который не смог поехать за женой? Отец, который видел сына чаще по телефону? Или хозяин дома, который теперь не хочет уступать даже ради ребёнка?» Его лицо, которое стало каменным. Мои руки, которые тряслись не от страха за щенка, а от ярости бессилия, потому что он снова отгородился от меня этой своей ледяной стеной, за которой я ничего не могла разглядеть, кроме собственного отражения – искажённого, некрасивого. – Дура, – выдохнула я вслух. – Набитая дура! Голос был чужой, сиплый, неприятный. Голос той самой истерички, которой я так боялась стать. Я не злилась на Сашу. Если честно, это понимание пронзило меня сразу, как только захлопнулась входная дверь и в квартире повисла гробовая тишина. Я злилась на себя. На эту свою мгновенную готовность взорваться, как порох. На эту резкость, которая выскакивала, как нож из-за пазухи, раньше, чем я успевала подумать. Весь мир мне казался враждебным полем, где всё время кто-то покушается на то, что моё. На сына. На покой. На право быть правой. И я обязана была защищаться первой, громче, жёстче. А потом оставалось только это – липкое, тошное чувство стыда и пустота. Я вытерла руки о полотенце и прошлась по дому. Медленно, как лунатик. Словно проверяла: всё ли