Выскажись. Скажи, чего боишься, чего хочешь. Не жди, что она сама в твоей голове всё прочитает. Не прочитает. Она уедет, Сань. Если ты снова превратишься в эту каменную глыбу, она уедет, и на этот раз – навсегда. Потому что сил на вторую попытку «разморозить» тебя у неё нет. Я сжал кулаки в карманах куртки. – Она сама боится остаться, – пробормотал я. – Это видно за версту. – А ты боишься её попросить об этом! – парировал Иван. – Вы оба в страхе сидите, как в окопах. Только у неё страх громкий, а у тебя тихий, подлый такой. Он изнутри точит. Я посмотрел на дверь, за которой сидел мой сын с нашим пока ещё больным питомцем. И почувствовал не страх, а решимость. Хрупкую, но настоящую. – Ладно, – сказал я выпрямляясь. – Понял. Спасибо, брат. – Не мне спасибо, – Иван хлопнул меня по плечу. – Оле потом говори. Если, конечно, не прибьёт тебя за эти твои каменные повадки раньше. Мы вернулись в приёмную. Илья вскочил со стула. – Ну что? – в его глазах снова вспыхнул тот самый огонёк надежды, но теперь уже по другому поводу. – Всё будет в ажуре, – сказал я, и в голосе впервые за день прозвучала нормальная, живая уверенность. – Поехали домой. К маме. Илья улыбнулся. Широко, во весь рот, так что стали видны все зубы. И в этот момент я понял, ради чего стоит перестать быть истуканом. Мы вышли на улицу. Метель не унималась, снег по-прежнему забивал всё живое. Но теперь я не злился на него, потому что я чётко для себя понял, что хочу, чтобы Оля осталась на каникулы Ильи. Мы сели в машину. Я завёл мотор, дал печке разогреться. Илья устроил Снежка на коленях, закутал его пледом, бормоча что-то успокаивающее. Я смотрел в лобовое стекло, где дворники бешено счищали налипающую массу, а перед глазами стояла она. Оля. Не та, что кричала сегодня, с глазами, полными паники и злости. А та, что была вчера вечером, когда мы молча пили чай на кухне. Она сидела, поджав под себя ноги на стуле – старая привычка, – и смотрела в окно на метель. Профиль. Ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Пальцы, обхватившие кружку так, будто она пыталась украсть у неё тепло. В тот момент она не была ни бывшей женой, ни гостьей. Она была просто женщиной. Усталой. Замёрзшей. Застрявшей. И такой знакомой до боли, что у меня в груди всё перевернулось. И я тогда подумал: а что, если она не сбежала от меня? Что, если она сбежала от себя? От той девчонки, которая когда-то приехала сюда, влюблённая и полная надежд, а потом обнаружила, что сибирская зима – это не романтика, а испытание на прочность. Что любовь