Глава 18. Оля
Когда я услышала, как во дворе заглох двигатель, сердце ударило так, будто меня поймали на чём-то постыдном. Я стояла на кухне, опершись ладонями о стол, и смотрела в одну точку. Чайник давно вскипел и выключился, а я всё не двигалась. Письмо Саши сидело под кожей, как заноза. Дверца машины хлопнула. Потом вторая. Голоса. – Осторожно, Илюх, не спеши! – Я держу двери, пап! Я закрыла глаза на секунду. Вдохнула. Надела на лицо спокойствие, как пальто, которое давно мало, но всё ещё держится на плечах. Дверь в дом открылась, впуская холод. – Мам! – Илья ворвался первым. Щёки красные, глаза горят. – Всё хорошо! Дядя Ваня сказал, что Снежок просто простыл! За ним вошёл Саша. Куртка в снегу, волосы влажные от растаявших хлопьев. В руках аккуратно закутанный в плед песец. Он держал его осторожно, как ребёнка. Я смотрела на них и впервые за этот день не почувствовала раздражения, только облегчение. – И что сказал ветеринар? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком заинтересованно, хотя на самом деле я переживала за эту животинку. – Ничего страшного, – ответил Саша спокойно. – Простуда. Ваня назначил лечение. Справимся. Илья уже разувался, торопливо рассказывая, как Снежок чихнул прямо на стол, как дядя Ваня сказал, что он «мужик». Я слушала сына и краем глаза наблюдала за Сашей. Он молча прошёл в комнату, опустил песца на пол, снял куртку. Движения точные, собранные. Без резкости. Раньше меня это бесило. Эта его способность держать лицо, даже когда всё горит. Казалось, что ему просто всё равно. Сейчас я видела иначе. Он не прятался. Он сдерживался. Я поймала его взгляд, когда Илья убежал наверх за тетрадью, чтобы «записать лечение». Мы остались в кухне вдвоём. Саша первым нарушил молчание. – Я купил сироп, – сказал он, будто это было важнее всего. – Его нужно давать по схеме. Я сам буду. Я сам буду. Он не добавил «чтобы ты не переживала». Не добавил «чтобы ты не нервничала». Не добавил "чтобы щенок, которого ты сама притащила, тебя не бесил». Просто сказал и всё. Я кивнула. – Хорошо. Мы оба понимали, что речь не только о сиропе. Он стоял чуть напряжённый, плечи жёсткие, будто готовился к моим новым нападкам. И я вдруг ясно увидела то, чего раньше не замечала: Саша совсем не умеет ругаться. Он умеет терпеть. А потом уходить в молчание, как в убежище. И я это молчание всегда принимала за безразличие. Я смотрела на бывшего мужа и будто видела его впервые в жизни. Он прошёл мимо меня к раковине, вымыл руки. Я смотрела на его спину – широкую, прямую, сильную.