Глава 17
Страница 36 из 55
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 17

Страница 36

Война войной, канистры канистрами, но у закона есть и вторая сторона: свои должны быть видны. Если двор не знает, кто моя, — двор не будет её беречь. А беречь её я теперь собирался всеми способами, какие у меня были, включая бабку Нюру.

Поэтому в понедельник вечером, когда она вышла из кофейни и пошла через двор своим ровным шагом, с рюкзаком и с лицом человека, которому никто не указ, — я вышел ей навстречу не из подъезда, а от лавочки. От своей лавочки. Там, где сидели пацаны, где стояли стаканы с пивом, где Димас дорассказывал очередной подвиг, где Кристина, как всегда, вилась рядом, потому что других мест в её жизни для неё не было.

Весь двор смотрел. Я это знал. Я это устроил.

Я подошёл к ней посреди двора, на виду у окон, лавочек и гаражей, снял с её плеча рюкзак — привычно, как делал каждое утро месяц, поцеловал, как хотел, как умел и взял её за руку. Не за локоть. За руку. Пальцы в пальцы, её ледяные в мои горячие, и повёл не к её подъезду, а к лавочке. К своей.

Она шла рядом и не вырывалась — только шипела сквозь зубы, одними губами, так, чтобы слышал только я:

— Бурый. Ты чего творишь. Весь двор смотрит.

— Знаю.

— Я не соглашалась на публику.

— Ты и на какао не соглашалась, — сказал я тем же тоном, каким обсуждаю погоду. — Пьёшь же.

У лавочки я остановился. Пацаны присмирели — Дима с открытым ртом, Штырь с застывшей заточкой, Чиж как всегда невозмутимо, но я видел, как у него дёрнулся угол губ: одобряет. Кристина стояла в двух шагах и смотрела на нашу сцепленную руку так, как смотрят на приговор.

Я посадил Леру на капот Приоры.

На свой капот. На то место, где за двадцать лет не сидел никто, кроме меня и дядьки Гриши в моём детстве, — и двор это прочитал мгновенно, быстрее любых слов: капот Бурого это трон Бурого, а на троне Бурого сидит только то, что Бурый считает своим навсегда.

— Я не соглашалась на капот, — сказала она, садясь на капот.

— Я заметил, — сказал я, вставая между её коленей и беря её руки в свои, поверх тату, поверх всего. — Ты никогда не соглашаешься. Ты просто остаёшься. Это и есть твоё «да», котёнок. Я выучил.

Дима не выдержал — фыркнул в стакан и сказал то, за что я бы его в любой другой день придушил, а сегодня только усмехнулся:

— Ну всё, пацаны. Ставки сгорели. Кошкина нас пережила, пересидела и переспала, судя по шее кое-кого.

— Дима, — сказал я.

— Молчу. — Он поднял руки, сияя. — Молчу и радуюсь. Молча.

Лера фыркнула — и весь двор услышал, как Кошкина, которая месяц смотрела на Бурого нулевым взглядом, фыркнула на капоте Бурого, и бабка Нюра на своей лавочке расплылась так, будто лично выдавала замуж, и мелкие с балкона засвистели, и с этого момента, с этой секунды, в районе не осталось ни одного человека, который не знал бы: эта девчонка — его. Его женщина. Его закон. Его кровь.

назадназад
1 ... 34 35 36 37 38 ... 55
впередвперед