Тронь её — и будешь говорить не с ней. Со мной.
***
Кристина дождалась, пока двор разойдётся.
Я стоял у подъезда и докуривал последнюю перед сном, когда она вышла из тени козырька — без боевого макияжа, впервые за три года я видел её без боевого макияжа, — и встала напротив, и не повисла на руке, и не пропела «Са-аш», а просто смотрела снизу вверх красными глазами и молчала, и молчание это было громче всех её стонов в моей Приоре за три года вместе взятых.
— Скажи что-нибудь, — попросила она тихо.
— Что ты хочешь услышать, Кристина.
— Хочу услышать, что это неправда, — сказала она. — Что ты её просто... ну не знаю. Завёл, как тачку. На сезон. Что она надоест, как надоедали все. Скажи, Саш. Скажи, и я уйду, и больше не приду, честное слово.
Я посмотрел на неё честно. Врать я умел, но ей в этот вечер не смог — может, потому что она пришла без макияжа, может, потому что у меня самого внутри всё было занято другой, и на враньё места не осталось.
— Не надоест, — сказал я. — Она не тачка и не сезон. Всё, Кристина. Иди домой.
— Три года, — сказала она. Голос — дрогнул и пошёл ровно, и это было страшнее дрожи. — Три года, Саш. Я грела тебе еду, когда ты болел. Я сидела в твоей Приоре часами, пока ты копался в гаражах. Я терпела Диму, Штыря, твои молчанки, твои «не сегодня». Я ни разу не спросила, где ты был и с кем, потому что ты не любишь вопросов. Я была удобной, Саш. Я всю себя сделала удобной, как стул, который ты сам выбрал. — Она усмехнулась мокро, одними губами. — А пришла девчонка, которая тебя в гробу видала. Которая ни разу тебе не улыбнулась. Которая тебя оскорбляла при пацанах. И ты ей — капот. Ты понимаешь, что ты ей капот отдал, Саш? Ты мне за три года ни разу не дал подержать ключи.
Я молчал. Потому что она была права. Во всём, кроме одного.
— Ты не стул сломала, Кристина, — сказал я наконец, тихо, без злобы. — Ты никогда стулом и не была. Ты сама себя им сделала. Я не просил тебя быть удобной. Я вообще ничего про тебя не просил, кроме одного: приходить, когда зову, и уходить, когда говорю. Ты правила знала. Ты сама их приняла. — Я затянулся и посмотрел ей в глаза, честно, как смотрят в глаза своим, когда говорят последнее. — Она меня не завоевывала. Она меня не хотела даже. Я сам лёг под неё, как пацан, и ещё спасибо сказал. Разница не в ней. Разница в том, что с тобой я отдыхал, а с ней я живу. Понимаешь?
Она поняла. Я увидел, как она поняла, — по тому, как лицо её сложилось заново, из красивой девочки в очень уставшую женщину двадцати с небольшим лет, у которой из всей жизни есть только статус, который сейчас снимали с неё, как шубу с чужого плеча.