— Иди сюда, — сказал он.
— Куда это.
— Сюда. К будке.
Жулик выскочил из будки раньше, чем я подошла, — и я приготовилась выхватывать пакет, потому что Жулик не подпускал чужих, Жулик за чужих держал меня ответственной лично, Жулик был моим единственным существом, которое...
Жулик обнюхал ладонь Бурого. Потом сел. Потом положил ему голову на колено и замер, как замирают только те, кто нашёл своего.
Я стояла с открытым ртом и смотрела на эту картину: дворовый пёс-мизантроп и дворовый король, присевший перед ним на корточки в снегу, высыпающий корм в миску его же, Бурого, руками с тату на костяшках.
— Он никого не подпускает, — сказала я тихо.
— Значит, я не чужой, — сказал Бурый, не поднимая головы, и Жулик согласно стукнул хвостом по снегу. Предатель.
— Ты ему корм сыпешь, вот и не чужой. У него принципы гастрономические.
— У него принципы правильные, — сказал он, поднялся, отряхнул колени и протянул мне пустой пакет. А потом посмотрел на меня — и в глазах его впервые за все наши месяцы было что-то мальчишеское, азартное, то, чего я у него не видела ни разу: ни в кофейне, ни в лифте, ни под мигающей лампой гаражей. — Садись в машину, Кошкина.
— Куда.
— Не знаю.
— В смысле не знаю.
— В прямом. — Он открыл мне дверь Приоры. Из салона впервые за месяц бил бас — он включил музыку, как включают свет в доме, где праздник. — Сегодня я не знаю, куда. Сегодня я просто не могу сидеть. Садись.
Я села.
Я потом сто раз спрашивала себя, почему. Почему я, человек-маршрут, человек-расписание, человек, который не садился в чужие машины принципиально, потому что чужая машина это чужая территория и чужие правила, — села к Саше Буровому в пятницу вечером без плана и без адреса. И ответ был простой, как минус двадцать за бортом: потому что устала сопротивляться тому, что уже случилось. Сопротивляться можно тому, что наступает. А тому, что уже внутри тебя, сопротивляться бесполезно — можно только признать. Медленно, как несладкое какао.
Приора вылетела со двора так, как умеет только она: с рывка, с басом, с снегом из-под колёс. Город кончился минут за двадцать: сначала вокзал, потом промзона, потом огни в зеркалах растаяли, и осталась трасса, чёрная, пустая, со столбами света от фар, и его рука на коробке передач, и моя ладонь, которую он взял между песнями, не глядя, как берут вещь, которая всегда лежала на этом месте.
— Бурый, — сказала я, когда стрелка ушла за сотню. — Ты куда меня везёшь.
— Говорил же. Не знаю.
— Ты маньяк.
— Я сосед.
— Соседи так не ездят.
— Соседи вообще много чего не делают, — сказал он и посмотрел на меня секунду, не отрывая глаз от дороги, и от этого взгляда в упор, на скорости, у меня внутри всё перевернулось, как на качелях в детстве, когда тебя раскачивают слишком сильно и ты уже не хочешь вниз, а хочешь ещё выше. — Держись, котёнок.