Второй дёрнулся бежать — и упёрся в Чижа, который вырос из темноты молча, как вырастает из земли столб. Чиж не бил его. Чиж просто держал его за шиворот на весу и смотрел, и этого хватало с избытком.
Штырь выскочил из бокса с заточкой наголо, Дима — с ломом, оба орали матом, оба рвались в драку, которой уже не было: драка закончилась за восемь секунд, как заканчиваются все драки, где одна сторона работает, а другая — играет.
— Тихо, — сказал я.
Пацаны затихли. Пленник в руках у Чижа скулил. Тот, что с канистрой, сидел в снегу и держал запястье, и глаза у него были не злые — мокрые. От боли и от понимания, куда он влез.
И вот тут из-за дальнего бокса, из-за мигающей лампы, из-за снега и темноты, хлопая в ладоши, медленно вышел он.
Хлопал он негромко. Три раза. Как хлопают соседу, который красиво повесил полку.
— Ну красиво, — сказал Макс Клык, останавливаясь в кругу света так, будто его сюда пригласили. — Восемь секунд, Бурый. Засекал. Красиво работаешь, уважаю.
Он был такой, каким его описывали: средний рост, жилистый, лицо приятное, почти доброе — из тех, с которыми охотно пьёшь на кухне, пока не увидишь, как он смотрит на официанта. На шее, из-под ворота куртки, выходил татуированный коготь. Улыбка у него была соседская. Глаза — нет.
— Твои? — спросил я, кивнув на сидящего в снегу.
— Мои, — легко согласился Клык. И, не меняясь в лице, шагнул к своему же пацану и пнул его носком ботинка в рёбра. Коротко, буднично, как пинают мешок, который плохо лег. Пацан охнул и сложился пополам. — Я тебе что говорил, урод? Смотреть, сказал. Не жечь. Ты глухой или тупой, я у матери твоей спрошу?
— Макс, я это, я просто... — просипел пацан в снегу.
— Молчи, — сказал Клык дружелюбно. И повернулся ко мне, разводя руками: — Извини, сосед. Дети заигрались. Канистра, бензин — ну чего они, маленькие же. Я их сам накажу, ты не думай. По-семейному.
Я смотрел на него и понимал то, что понимал про людей редко и сразу: у этого нет дна. Не «плохое дно» — никакого. У дворовых, у наших, у любых, есть черта: своих не бьют при чужих. Своих — потом, наедине, по закону, за дело. При чужих своих не бьют, потому что свои — это и есть ты. А этот пнул своего при мне, как пинают чужую собаку, и улыбнулся мне при этом, как будто мы вместе смотрим футбол.
Значит, у него нет своих. Значит, у него нет ничего, кроме зубов.
— Убирай их, — сказал я. — И канистру свою убирай. И чтобы до Нового года твой коготь я видел только на твоей шее.
— О, — Клык улыбнулся шире. — А то что?
— А то объясню, — сказал я. — Тебе лично. Без пацанов, без свидетелей, без канистр. Один на один, как в прошлый раз, когда ты лежал и просил. Помнишь, как просил?