Если, как говорит старик, тут были и другие шахтовладельцы, то значит, между ними Камнелом и его окрестности уже поделены. Можно было бы двинуть в город и поспрашивать, кто способен пободаться с боярином на равных. Вот только что-то мне подсказывало, что даже равные бодаться не захотят, раз никто ещё не предложил старику другую цену.

Но то, что этот боярин Рудничный был связан с броссами, подарило мне одну шальную идею. Заодно и выясню хоть что-то о Калёном Щите из первых, так сказать, рук.

— Я и накопить пытаюсь, чтоб потом отдать этому упырю шахту, и гори она огнём! Да всё бестолку, эти всё козни строят, выживают нас отсюда. Вот, госпожа Креона не даст соврать.

В прошлый раз, когда Креона с подругой затушили пожар в шахте, это оказалось настоящим чудом. Потому что боярин явно рассчитывал, что старики обратятся к его магам, и что потом он сможет вынести вопрос на обсуждение к кнезу… «Старый камнетёс просто погубит такую ценную шахту, и надо что-то с этим делать».

Инструмент Эрику портили, обвал раз в шахте устроили. И дом, и амбар поджигали уже раньше, а в этот раз ещё и подождали, когда старики угля накопят подольше.

Сейчас вот нечисть ещё какая-то завелась, хотя отродясь в шахте такого не было. Эрик подозревал, что это как-то маги боярина подсуетились, и выгнать её ни старики, ни деревенские не могли. Никто не мог в шахту войти, даже собаки рычали и упирались.

— Но то, что они внучку мою, Аннушку, сжечь хотели, это впервые, — старик шмыгнул носом, а его жена расплакалась.

Они прислушались к смеху внучки, которая в ночном дворе каталась на Бам-Баме вместе с Лукой. За них я не переживал — рядом с медоежом им, наверное, сейчас безопаснее, чем в крепости кнеза.

— Да в моркатов нужник её, эту шахту! — выпалил Эрик, — Завтра же съезжаем, пусть подавится этот Рудничный!

— Не спеши, отец, — загадочно улыбнувшись, сказал я, — И нечисть выгоним, и с шахтой решится. Уедешь в свой город, успеется.

Виол, встретившись со мной взглядом, судорожно сглотнул.

Это была прекрасная ночь… Точнее, её остатки.

Впервые за долгое время чистый я лежал на простыни, укрывшись одеялом. И пусть простынь была вся в заплатах, стиранная, наверное, в тысячный раз, как и старенькое чиненное-перечиненное одеяло.

Подушка под головой кололась лежалой соломой, которую давно пора было менять, но после стольких ночей, проведённых в поле, в лесу и в горах, это было блаженством.

Я слушал сопение барда и мальчишки в комнате, а также голоса взволнованных стариков внизу, которые суетились с баней для Креоны. Кажется, чародейка слишком разомлела, не уследила за магией, и баня из жаркой превратилась в ледяную. Это вызвало у меня улыбку…