И выступаем мы, Тёмные, против повелительницы Тьмы. И чем же это отличается от этого вот оборотня, который оторвал голову очередному упырю в степи? О-о-о, Бездна, боюсь, тебе мои мысли не понравятся, но Силы Света в этом мире взялись за тебя всерьёз.

— Что же теперь будет с Виолом? — спросила Креона, вырвав меня из размышлений, — Мне так его жаль…

— Что⁈ — я едва не поперхнулся, — Чародейка, я не ослышался?

— Ну у меня же не совсем ледяное сердце! — возмутилась та, — Пусть я грубиянка, но бард… кхм… он хороший.

— Да он и сейчас неплохой, — расплывшись в улыбке ещё больше, ответил я.

Виол как раз кромсал третьего упыря.

Ближе к рассвету мне даже удалось поспать, но вскоре меня разбудил стук. Открыв глаза, я с удивлением понял, что солнце уже выглянуло из-за далёких гор.

Ух, какое холодное утро, даже я продрог! Стук снова повторился… Робкий такой, но требовательный.

Крестьяне в замке все спали, Лука с Бам-бамом тоже в полудрёме сторожили повозку лиственников. Только Креона проснулась и отправилась со мной к воротам смотреть, кто же так стучит.

Подвинув сломанную створку, я с удивлением глянул на Виола. Тот стоял, весь грязный, в крови, в рванье, и растерянно смотрел вокруг. Останки, раскиданные по деревне, уже почернели, но всё еще можно было понять, что это были упыри. На них-то Виол и таращился…

А ещё он удивлённо смотрел на лютню в своих руках, точнее, её жалкие обломки с торчащими, как усы, струнами. Судя по виду, лютней прилетело по голове не одному упырю.

— О, прохлада души моей! Громада! — охрипшим голосом прошипел он, подняв взгляд на меня и Креону, — Видит Маюн, я так рад, что вы в порядке!

Я усмехнулся:

— Ну и мы тебе рады, видит твой Маюн. Проходи, что ли.

Тот помотал головой.

— Вам со мной грозит опасность. Я — чудовище! — при этих словах он поднял лютню, будто доказательство.

Я расхохотался так, что теперь в крепости точно все проснулись. Креона не выдержала, спросила:

— Гусляр, неужели ты всё помнишь?

Тот замялся, бледнея. Эх, кто этот скромняга, и где наш самоуверенный бард?

— Не всё, только обрывки, — Виол поморщился, — Я помню, что я — чудовище! Сколько… о-о-ох… сколько человек я убил?

Мы с Креоной переглянулись.

— Ни одного, гусляр.

— Ах, северная твоя красота, твои слова для меня словно бальзам! — Виол заметно повеселел.

Потом он поморщился, схватился за лоб, будто что-то вспомнил. Удивлённо уставился на ладонь, измазанную в крови… и, снова побледнев, уставился на дымящиеся останки вокруг. Солнце как раз бросало сюда первые лучи, и упыри превращались, как им и положено, в золу.