— Ну что, королевская пленница, — раздался голос Тибора, — как тебе наше гостеприимство?
— Скучно, — отозвалась я. — И воняет дымом.
— Так это ж война, — хохотнул второй. — Тут всё воняет дымом. И не только.
— А я думала, у короля в лагере пахнет розами.
— Розами пахнет только от его величества, — отозвался седоусый с алебардой. — Точнее, какими-то цветочками и ещё чем-то.
— Гвоздика и корица, — поправила я.
— А от тебя, — вставил Тибор, — несёт, как от мокрого пса. Но мы же молчим.
— Потому что вежливые, — отозвался седоусый. — И потому что ты с ножом.
— Нож — мой главный аргумент.
— А у меня алебарда. Так что помолчи, щенок.
— Сам помолчи, старый козёл.
Солдаты засмеялись, но смех вышел сдавленным. Тибор хлопнул себя по колену, поправил ножны на поясе — и снова уставился на восток, будто там уже что-то было видно. Седоусый не отпускал древка и то и дело поворачивал голову, прислушиваясь к темноте.
— Долго ещё? — спросила я.
— А кто ж знает, — отозвался седоусый. — Они там стоят, как на параде. Не идут, не стреляют. Ждут чего-то.
«Пять месяцев назад она была пленницей. Пять месяцев назад он был палачом. Пять месяцев назад её отец был узником. Всё изменилось. И ничего не изменилось. Потому что прошлое — это не время. Это люди. И они возвращаются»
Сильвана
1
Лагерь оживал.
Медленно, неуверенно, как человек, который только что очнулся после тяжёлой болезни и ещё не до конца верит, что жив. Но всё же — оживал. Костры горели по всему периметру, разгоняя сумерки, и в их неровном свете лица людей казались почти мирными. Почти. Слишком много теней под глазами. Слишком много свежих шрамов, перевязанных рук, пустых рукавов. Но они сидели. Пили. Говорили. И это уже была победа.
Я сидела у одного из костров, вытянув раненую ногу, и смотрела, как пляшет пламя. Боль в лодыжке то утихала, то вспыхивала с новой силой, но я не жаловалась. Просто сидела, прижавшись спиной к грубому ящику, и слушала, как вокруг разговаривают, смеются, звенят кружками. Пахло жареным мясом. Этот запах был странным — почти неуместным посреди обгоревших палаток и свежих могил. Но он был. И от него становилось легче.
— Ну, королевская пленница, — раздался голос сбоку.
Я повернула голову. Гаральт стоял рядом, держа в руках две кружки. Одну он протянул мне.
— Пей, — сказал он. — Ты заслужила.
— Разве я не под замком? — спросила я, но кружку взяла.
— Под замком? — он хмыкнул. — После того, как ты рванула их машину? Да тебя теперь на руках носить должны.
— Не надо на руках. У меня нога болит.
— А я и не собирался. Я, знаешь ли, не носильщик. Максимум — подержу кружку, пока ты пьёшь.