Диамант наблюдал. Я не могла отвести от него глаз. Он стоял в свете огня, расслабленный, с клинком в опущенной руке, и смотрел на эту сцену так, как смотрят на произведение искусства. На лице его было удовольствие. Настоящее, глубокое, почти чувственное. Он наслаждался. Каждым криком. Каждой мольбой. Каждой каплей чужого страха.
Меня снова мутило. Но не от крови. Не от криков. А от того, что внутри меня что-то откликалось. Что-то тёмное, липкое, знакомое. Я ненавидела его за этот приказ. Всегда считала, что даже к врагам нужно проявлять хоть немного милосердия, особенно если ты победил.
«Зверь не боится ничего. Кроме одного: потерять то, что считает своим. И в этот момент он понимает, что это не слабость. Это — единственное, что делает его живым».
Сильвана
1
Я проснулась от боли.
Не от той, что выдёргивает из сна резко, как удар хлыста. А от той, что накатывает медленно, волнами, стоит лишь пошевелиться. Она жила в каждом сантиметре тела: в запястьях, где кожа до сих пор хранила память о ремнях; в бёдрах, разведённых вчера так широко, что мышцы ныли даже в покое; в груди и животе, исполосованных ремнём. И между ног — там, где всё горело, пульсировало и саднило так, будто меня разорвали изнутри и собрали заново. Неправильно. Наспех.
Но я была не одна.
Это осознание обрушилось резче боли. Тёплая тяжесть поперёк талии. Чужое дыхание — медленное, ровное — касалось затылка, и от этого простого ощущения по позвоночнику пробежала дрожь, не имевшая ничего общего с холодом. Его рука лежала на моём животе. Собственнически. Даже во сне. Я чувствовала жар его кожи спиной, ягодицами, ногами — мы лежали вплотную, переплетённые, как двое утопающих, выброшенных на один берег.
Он не отослал меня.
Я повторила это про себя, пробуя слова на вкус, и они отозвались в груди чем-то до боли сладким. Он не отправил меня прочь. Не выставил за полог с ледяным «тебе пора». После всего, что я сказала. После тех трёх слов, что сорвались с губ в темноту, когда я лежала избитая, обесчещенная, пустая и полная одновременно.
«Я люблю тебя, Диамант».
В Рокуэлле эти слова стоили мне всего. Он разбил меня ими, как разбивают ненужную вазу. А здесь… Здесь он просто прижал меня к себе и молчал. И от этого молчания было страшнее, чем от любой насмешки.
Я не шевелилась. Боялась, что любое движение разрушит этот хрупкий, невозможный миг. Просто лежала и слушала его дыхание. Вдыхала запах — пота, дыма, вчерашнего вина и чего-то ещё, того самого, что всегда сводило меня с ума.
Боль в теле не утихала, но теперь она ощущалась иначе. Как напоминание. Как доказательство того, что вчерашняя ночь не была сном. Что он снова был во мне — во всех смыслах, в каких мужчина может быть в женщине. Что я позволила ему сделать с собой всё, чего он хотел, и просила ещё. И что я была счастлива.