И вдруг его рука перехватила моё запястье.
— Стой.
Я замерла. Подняла на него взгляд, не понимая. Он смотрел на меня с той самой ухмылкой, в которой было больше тьмы, чем веселья.
— Две минуты, — сказал он. — Мне надо отлить.
Слова прозвучали буднично, грубо, но в его устах даже это казалось чем-то почти интимным. Он начал отстраняться, приподнимаясь на локте, и мир качнулся. Меня пронзило острое, иррациональное чувство потери — будто он сейчас уйдёт и больше не вернётся. Будто этот момент рассыплется, как пепел, и останется только пустота.
Я вцепилась в его предплечье.
— Подожди.
Он замер. Посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах мелькнуло удивление — быстрое, почти неуловимое.
«Крепость называли неприступной. Но она не знала, что значит "неприступная", пока не увидела, как он смотрит на неё. Стены можно разрушить. Это — нет».
Сильвана
1
Я пришла в себя не сразу.
Сначала боль — глухая, растекающаяся по затылку. Потом острая, в рёбрах, когда я попыталась приподняться. Потом ноющая, в запястьях, будто их слишком долго держали в одном положении. Я полежала неподвижно, пережидая, пока волна отступит. Потом снова открыла глаза.
Комната. Небольшая, но не камера. Никаких решёток на стенах, никакой сырости. Узкое окно с кованой решёткой, но за ним — не тьма каземата, а свет. Дневной. Бледный, горный. Кровать с чистым бельём. Стол у стены. Кувшин с водой. Таз. На стене — гобелен с охотой на оленя: выцветшие нити, тёмно-зелёные и багряные, олень с запрокинутой головой и свора собак у горла.
Чисто. Даже уютно, если не считать холода.
Это была не пыточная. Это была клетка для ценной птицы.
Я села. Движение далось с трудом, но я заставила себя. Голова кружилась, во рту было сухо, как после долгой лихорадки. Я спустила ноги на пол — холодный камень обжёг босые ступни, и от этого стало чуть яснее.
Я не знала, где нахожусь. Не знала, сколько прошло времени. Не знала, что с Диамантом, с Роландом, с лагерем.
Но первое, что я сделала, — не встала и не бросилась к окну. Я провела рукой по своему телу. По бёдрам. По животу. По шее.
Кожа была чистой.
Клеймо и ошейник — на месте. Но кожа... не была липкой. Не была мокрой. Без следов его семени, его слюны, его мочи. Без той невидимой, но ощутимой печати, которую он оставлял на мне каждую ночь. Без запаха — того самого, от которого у меня подгибались колени и просыпалась та, кем я стала.
Меня отмыли.
Кто-то раздел меня, вымыл, причесал, уложил в чистую постель. Кто-то смыл с меня всё, что делало меня его. Всё, что связывало меня с ним, осталось в той палатке, среди дыма, крови и огня.