Техники едва справлялись. Соколов осунулся, но держался, Дронов работал за двоих, а новички-мотористы, прибывшие с пополнением, только учились.
— Ничего, — говорил Соколов, оглядывая стоянку. — Справимся. Лишь бы запчасти давали.
Запчасти давали с перебоями. Но полк летал.
--
В тот вечер Скиф собрал командиров эскадрилий в землянке.
Землянка была тесной — четыре человека уже с трудом в ней помещались. На ящиках из-под снарядов сидели Рябов, Ерёменко и Гриднев. На стене висела карта, исчерченная карандашными пометками. Керосиновая лампа чадила, и воздух был сизым от табачного дыма.
— Завтра — снова сопровождение, — начал Скиф. — «Илы» пойдут под Солнечногорск. По данным разведки, немцы подтянули туда танки. Штурмовики будут их утюжить. Наша задача — прикрытие.
— Сколько «мессеров» ожидается? — спросил Рябов.
— Разведка даёт до эскадрильи. Может, больше. Поэтому идём двумя эшелонами. Первая эскадрилья — непосредственное прикрытие штурмовиков. Вторая — ударная группа. Третья — резерв на высоте.
— Опять мои в резерве? — хмуро спросил Гриднев.
— Твои — самые опытные после Рябова. Если «мессеры» прорвутся — вся надежда на вас.
Гриднев кивнул. Он понимал: резерв — это не ссылка. Это доверие.
— Вопросы?
Вопросов не было. Командиры эскадрилий поднялись и направились к выходу. Ерёменко задержался.
— Товарищ майор, разрешите личный вопрос?
— Разрешаю.
Он помялся, переступил с ноги на ногу. Скиф уже знал эту его манеру: когда Ерёменко мялся, значит, собирался сказать что-то важное.
— Я вот что хотел спросить. Вы воюете с конца июня. Всего четыре с половиной месяца. А уже майор, командир полка. У меня, например, выслуга — три года, а я всё капитан. И у Рябова так же. Я не в обиду, поймите правильно. Просто… как так?
Скиф ожидал этого вопроса. Рано или поздно кто-то должен был его задать. Он не удивился и не разозлился. Просто кивнул.
— Садитесь, капитан.
Ерёменко сел на ящик. Скиф опустился напротив, пододвинул лампу, чтобы лучше видеть лицо собеседника.
— Вы хотите знать, почему я так быстро получил звание?
— Так точно.
— Тогда слушайте. И не перебивайте.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Ему предстояло сказать то, что он никогда не говорил вслух — никому, кроме, может быть, Соколова. Но сейчас это было нужно. Не для него — для Ерёменко.
— Я начал воевать двадцать второго июня. Мой аэродром разбомбили в первый же час. Из всего полка уцелело четыре машины. Четыре — из шестидесяти. Я собрал тех, кто выжил, и повёл их в бой. Мы дрались над Карпово, над Неманом, над Борколабово. Я потерял пятерых за первую неделю. Белкин, Решетников, Ковалев, Потапов, Лапин. Я помню каждого. Каждого.