Я растворялась в его тепле. Близость Егора дарила мне невероятное душевное спокойствие. Больше всего на свете, я бы хотела остаться в объятиях Егора навсегда, но увы, это невозможно.
– Ты иди к Нике. Будь с ней. И не нужно лететь со мной, доведите лечение до конца. Это главное, нельзя на это плевать.
– У нее курс реабилитации до двадцатого расписан еще.
– Вот до двадцатого и оставайтесь, дома, я буду не одна ведь. Билеты вам, я поменяю.
– Хорошо. Ты только береги себя, пожалуйста, и кроху. Я вернусь и больше уже никуда от вас не уйду, обещаю.
Егор зарылся губами в мои волосы и дул на них.
– Уйдешь, мой хороший! Еще как уйдешь, – горько усмехнулась я. – Красота моя, крайне шаткая валюта и довольно быстро обесцениться. Так может и не стоит себя мучить? Ребенок, вполне возможно и не твой. Так, что не парься. Находи себе девицу-красавицу и живи с ней долго и счастливо, место секретаря, я все равно за тобой оставлю.
– А я уже нашел свою красавицу и других мне не надо. – Егор нежно коснулся губами пальцев моих рук и обжег голодным взглядом. – А заглядывать наперед, лет на пять, десять и дальше, дело вообще неблагодарное. Так как, никто из нас не знает, по сути, доживет ли, хотя бы, до завтрашнего утра. Что есть сейчас, то и нужно ценить, любить и наслаждаться. А малыш, малыш и есть. Они все славные и сладкие. Чьи бы ни были. Главное, что твой.
– Ты ж мое чудо! Посмотрим, что года через три мне скажешь!
– Что безумно счастлив, разделить с тобой свою жизнь и через пять, и через десять, и через двадцать, если Господь, даст нам их с тобой прожить.
– Вороновский тоже в начале мягко стелил, да вот в конце спать очень жестко, – печально вздохнула я.
– Но ты ведь не о чем не жалеешь, правда? И была ведь с ним и счастлива? И со мной будешь, обещаю.
Я действительно не жалела ни о чем с Олегом. Особенно, о детях. После семнадцати, моя судьба складывалась, совершенно точно, благополучнее, чем у многих и все благодаря ему это отрицать нельзя.
Егор говорил и говорил еще, что-то нежное, пока я не уснула на его плече.
Проснувшись, позвонила Олегу, попросила поменять билеты ребятам на двадцать первое и лишь, потом вспомнила, что даже не справилась о его самочувствие. После минутного колебания, перезвонила и спросила. Все же душа за него отчаянно болела.
Сказал, что все нормально, но по голосу я слышала, что хреново ему конкретно.
Мелькнула даже мысль, что, скорее всего мы больше не увидимся. Но пересилить себя и остаться. Я не смогла.
Позавтракав, заехала в госпиталь, отдала постовой сестре все его вещи, к нему подниматься не стала. Видеть его, не хотелось совсем. Да и говорить нам больше было не о чем.