– Уже не сможешь, – я, не сдержавшись, шмыгнула носом, слезинки стекали прямо в рот.
– А ты дай мне шанс, пожалуйста, всего один! Прошу. Разве я плох как муж? Как отец? Разве, ни ласков, ни заботлив, ни щедр?
– И ласков и заботлив, и щедр, и как отец хорош, и как любовник. Но, что мне делать с обидой и тем, что ты мне противен теперь?
– Так уж и противен?
Олег, с циничной усмешкой покрутил в пальцах мой сосок, пальцы другой руки начали ритмично сжимать клитор.
– Прекрати! – я попыталась отстраниться, но напор лишь удвоился. – Тело здесь не при чем! Ты же знаешь! Мне душевно сейчас гадко и мерзко. Ведь получается, даже болезнь тебя не изменила. Ничего ты про жизнь не понял, и ценить меня больше не начал. Тебе Господь второй шанс дал, а ты….
– А я рядом Вера, рядом. Был есть и буду. Я принимаю тебя такой, какая ты есть и никому и никогда не расскажу твои самые страшные тайны, – пел сладким голосом муж. – Ты ведь знаешь, где бы ты была сейчас, если бы не я? Знаешь ведь? Помнишь кто ты? И что ты сделала с собственной матерью?
В голосе мужа зазвучали металлические нотки, он схватил меня пальцами за подбородок, вынуждая смотреть ему в глаза.
– Да, помню. Все помню, – судорожно закивала я, мгновенно покрывшись липким потом от ужаса.
Как же бесчеловечно напоминать мне об этом!
Манипулятор чертов! Ненавижу! Еще больше теперь ненавижу!
– А я смотрю, что стала забывать, – холодно угрожал супруг, – так я напомню. Девочку забрать хочешь, говоришь? Так вряд ли органы опеки отдадут ее той, что оставила на теле собственной матери сорок восемь ножевых ранений.
– Это не я! Не я! Не я!
Животный ужас от нахлынувших воспоминаний парализовал меня до такой степени, что я как всегда впала в ступор, вспоминая тот ужасный день.
– Конечно, не ты! – улыбаясь словно садист, ласково говорил Олег. – Не ты орала ненавижу, сука! Что б ты сдохла! Так, что весь подъезд слышал, не твои отпечатки на ноже были и не ты вся была забрызгана ее кровью. А ведь какой бы она не была, это ужасно Вера, ужасно! Ведь она твоя мать! Хуже, только младенца на муравейник бросить, ей-богу. Но я люблю тебя! Люблю, такой, какая ты есть, со всеми твоими грехами и странностями. Так люби же и принимай, и ты меня! По-моему, это будет честно. Разве нет?
Я окаменела так, что не могла пошевелиться, или произнести хоть слово. Он Мне не верит! Самый Родной! Самый любимый! Не верит! Столько лет не верит! А если не верит он, другие, не поверят тем более.
Я, как всегда, проснулась в половине пятого, но поскольку было воскресенье, с чистой совестью повернулась на другой бок, потянулась и закрыла глаза. Олег, тут же подкатился под бок, и сонно чмокая губами, просунул руку мне подмышку и сжал пальцами грудь. Всегда так делал, каждое утро.