Я набрал её восемь раз, пока гнал через мост, нарушая всё, что можно нарушить на байке. Восемь раз гудки. На девятый она сбросила. Значит, живая и держит телефон в руке. Значит, видит, что это я, и не хочет. Не знаю, от чего меня трясло сильнее. От злости на него или от того, что она снова делает вид, будто я ей никто.
В дверь Карины я звонил, не отпуская кнопку.
Открыла сама Карина, в пижаме с единорогами и с ножом для пиццы, как будто это нормальное оружие для двенадцати ночи. Увидела меня и сразу попыталась захлопнуть. Я подставил ботинок.
— Аверин, ты больной? Время видел?
— Где она?
— Я сейчас Пашке наберу, он тебе…
Пашка? Хмырь который бежал от меня так что пятки сверкали?
— Карина. Где. Она.
Видимо, лицо у меня было такое, что ей расхотелось шутить. Она отступила и молча кивнула на ванную. Оттуда шумела вода. Я дёрнул ручку. Заперто.
— Саша, открой.
Тишина, только вода.
— Открой, блядь, или я эту фанеру вынесу.
— Вынесешь — ремонт с тебя, — сказала за спиной Карина. — Я серьёзно, Аверин.
Щёлкнул замок.
Она стояла в облаке пара в Карининой футболке до середины бёдер, с дурацкой надписью про невыспавшегося зверя. Ноги голые, мокрые пряди прилипли к шее, лицо красное, глаза опухшие. И под этой тонкой мокрой футболкой, сука, точно ничего не было. Я это понял за полсекунды и полсекунды запретил себе об этом думать. Не получилось.
Соски просвечивали сквозь ткань. Круглые, твёрдые от холода или от пара — мне было похуй. Кровь ударила вниз так резко, что встал сразу, тяжело, зло. Я разозлился на себя ещё сильнее. Она только что тёрла запястье до мяса, а у меня уже каменный стояк на её мокрые ноги и на то, как футболка липнет к груди.
Я схватил её за руку и поднял запястье к лампе.
Кожа была красной, растёртой почти до мяса. Она тёрла это место. Тёрла, пока не стало больно, как оттирают грязь, которая не оттирается. Меня окатило холодом от затылка до пяток, а потом сразу жаром, таким, что зазвенело в ушах. Стояк не спал. Наоборот. Злость и это смешались в одно, и мне захотелось одновременно убить его и вжать её в эту дверь.
— Что он тебе сказал?
— Ничего. Отпусти.
— Что он сказал, малая?
— Да ничего он не сказал! Подошёл, спросил, как дела, и всё. — Голос дрожал, глаза бегали, она врала так хреново, что мне захотелось заорать. — Ты сам вечно говоришь, что я по клубам кручусь, ну вот, докрутилась, всё, доволен?
— Он мне фотку прислал. — Я развернул экран. — Почитай, как ты вкусно пахнешь.
Она прочитала. Я видел, как с её лица уходит цвет, как дёргается горло. Пальцы в моей руке стали ледяными. Я смотрел на её рот — приоткрытый, мокрый — и думал, как бы он выглядел, если бы я сейчас заткнул её поцелуем. Зло. Чтобы перестала врать.