Его губы ткнулись мне в волосы у виска, неловко, мимо, будто он промахнулся в темноте, и замерли. Он мог сдвинуться на два сантиметра вниз и найти мой рот. Я знала, что мог. Я ждала этого так, что у меня свело живот, и ненавидела себя за это ожидание так, что хотелось кричать.
А потом он повёл носом вниз, по виску, к скуле, медленно, как будто запоминал меня на ощупь, не касаясь губами, одним горячим выдохом. По шее у меня побежали мурашки, вниз, под кофту, по груди, по животу, и где-то там, ниже, всё сжалось и вспыхнуло так, что колени поехали. Я вцепилась ему в куртку. Обеими руками. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы не упасть.
Этот человек называл меня шалавой. Он снимал меня на телефон и отправлял видео отцу. Он разбил лицо Андрею. И я стояла в его руках в чужом вонючем подъезде и хотела, чтобы он меня поцеловал, так сильно, как не хотела ничего и никогда .
Наверху грохнула дверь, вспыхнул свет, и он отшатнулся так резко, будто я его обожгла.
— Иди наверх, — сказал он чужим хриплым голосом. — Пока я не сделал того, за что ты меня возненавидишь по-настоящему.
Я пошла. Не к лифту, пешком, почти бегом, потому что в лифте пришлось бы стоять и ждать, а ждать я не могла. На третьем пролёте остановилась и спросила, чего он хочет. Он не ответил. Я и не ждала ответа, если честно. Я ждала, что он скажет это вслух, и тогда мне можно будет его ненавидеть до конца, без этой дрожи внутри. Он промолчал, и это молчание было хуже любого слова. Что-то придумывать себе а потом плакать в подушку было бы самым тупым на свете.
* * *
В квартире пахло пиццей с ананасами, которую Пашка заказал назло Карине, и ванильным диффузором, который Карина расставляет по всем углам, чтобы перебить запах соседского табака из вентиляции. Андрей поднялся с дивана мне навстречу так быстро, что пластырь у него над бровью съехал набок.
— Он тебя трогал? — тихо спросил он.
Я подумала о его ладонях на ящиках по обе стороны от моей головы. О том, что он не коснулся меня ничем, кроме дыхания, и что это было круче наверное любого секса.
— Нет, — сказала я.
Андрей протянул мне коробку с эклерами, слегка помятыми с одного бока, там, где он прижимал её к груди, когда Макс нависал над ним внизу. Я взяла один и съела его целиком, стоя посреди комнаты, потому что не знала, что ещё делать с руками, которые всё ещё помнили кожу куртки. Крем был холодный и приторный. Андрей смотрел на меня с таким тёплым беспокойством, что мне стало стыдно до тошноты.
Он принёс мне пирожные, а я только что дрожала в подъезде от другого.
Мы досматривали фильм. Андрей сидел рядом, и его плечо иногда касалось моего, и это было приятно, спокойно, как тёплый плед, и совершенно ничего во мне не трогало. Ни мурашек, ни дрожи. Я сравнивала. Я не хотела сравнивать, но тело делало это само, без спроса: вот плечо Андрея, и ничего, а вот дыхание Макса у виска, и меня до сих пор трясёт.