Две минуты назад я прижимал её к стене. Чувствовал, как она дышит, грудью мне в грудь, быстро, сбивчиво, как после забега. Видел, как она облизнула губы. Это было не нарочно, я знаю, как выглядит нарочно, рыжая делала это профессионально, глядя в глаза. Саша сделала это так, будто у неё пересохло во рту от страха. Или не от страха. Вот этот вопрос и разъедал меня изнутри, пока я стоял на лестнице с горящей щекой и ненавидел её за то, что не могу его выкинуть.
Если бы она не ударила, я бы её поцеловал.
Мысль была настолько ясной и настолько чудовищной, что я остановился посреди холла. Нет. Я бы её встряхнул. Я бы сказал ещё что-нибудь, после чего она перестала бы смотреть на мой рот. Я бы что угодно сделал, только не это, потому что она дочь Людмилы, потому что она спит в моём бывшем кабинете под моими фотографиями, потому что весь город уже знает её как Аверину, а меня как её брата, и потому что я, чёрт возьми, её ненавижу.
Член был другого мнения. Он был другого мнения ещё с беседки, когда мокрый топ облепил её так, что я неделю буду видеть это с закрытыми глазами, и с коридора у ванной, когда полотенце поползло вниз и она вцепилась в него обеими руками, красная до ключиц. Тело не читает семейных историй. Ему плевать, чья она дочь. Оно просто хочет. Ее хочет. До зубовного скрежета, так что яйца сводит. И я хочу знать трахалась ли она с кем-то, и если да я хочу найти этого кого-то и свернуть ему шею до хруста. Потому что. Блядь, хуй его знает почему.
— Макс. — Пётр стоял в дверях кухни. — Зайди.
Я мог уйти. Куртка на мне, ключи в кармане, байк во дворе. Но тогда он решил бы, что я сбегаю, и был бы прав. Я зашёл.
Он не сел. Я тоже. Мы стояли по разные стороны стола, на котором остывали две чашки кофе, его и её, она так и не притронулась к своей. Телефон с видео лежал экраном вниз. Пётр смотрел на мои костяшки.
— Ты ударил парня из-за того, что она с ним разговаривала.
— Он первый полез.
— Саша сказала иначе.
— Саша много чего скажет.
Пётр устало потёр глаза. Я давно не видел его таким. Последние годы он всегда был собранным, выбритым, в хорошей рубашке, отец, на которого смотришь с трибуны и успокаиваешься. Сейчас в утреннем свете были видны морщины у рта и седина на висках, которой я раньше не замечал. Или не хотел.
— Я восемнадцать лет боялся этого дня, — сказал он.
— Какого?
— Когда вы окажетесь под одной крышей. Думал, ты будешь её игнорировать. Думал, будешь вежливым и холодным, как с моими партнёрами. Я был готов к этому. Я не был готов к тому, что ты будешь её травить.