по рёбрам, по животу, ниже, — и она взяла его за волосы и остановила.— Нет. Не сказок. — Голос был ровный, как приговор вышеледшего. — Как животное. Сумеешь?— Сумею, — сказал он.И вошёл в неё.Медленно, короткими ходами, как входят на минном поле: по сантиметру, с остановками, слушая каждый её звук. Тело её давно изменило ей — горячее, влажное, открытое шире, чем она позволяла себе дышать, — но в глубине, на самом дне, стояла тонкая живая преграда. Его семь лет. И её — двадцать один.— Будет больно, — сказал он. Не вопрос — предупреждение, каким на фронте предупреждают перед перевязкой.— Я командую. Делай.Он сломал её одним движением — коротким, бережным, безжалостным, как рвут бинт: быстро, чтобы не тянуть.Боль вышла белая, до самых глаз, до горла, до пяток — не такая, какой она ждала. А потом она почувствовала тепло — лишнее, не его: своё. Текущее. Кровь.Мир качнулся.Единственное, чего Роззи боялась в жизни по-настоящему, была собственная кровь. Не отец, не мёртвый, не этот дом — собственная кровь на собственной коже. С детства, из Лахора, из тёмной комнаты, которой она не помнила; она никогда не подписывалась под этой слабостью — но тело помнило то, чего не помнила она. Стены спальни поехали, темнота поплыла к глазам изнутри.— Роззи. — Его голос пришёл раньше темноты, с того тона, с которого не спорят на перевязочных. — Смотри на меня. Дыши. Со мной. — Он взял её лицо обеими руками и держал у самого своего: — Крови меньше, чем в носовом платке. Я видел кровь, Роззи. Этой — почти нет. Дыши.Он дышал сам — громко, нарочно, счётом, за двоих. И она задышала за ним — против воли, по счёту, как идут по счёту через простреливаемое.— Я не ранена, — сказала она, когда стены встали на место. Голос держался из последних живых. — Это моя операция, животное. Работай.— Мёртвых можно не смотреть, — сказал он в темноту, низко, без глянца, входя до конца. — На живого — смотри.Она смотрела. И это было ошибкой обоих.С него сошло всё: глянец, манеры, полк, Англия. Осталось лицо, которого не было ни в одной из его газет: тёмное, смятое, честное — то, за что платят всем, чем есть. Она мстила мёртвому — и подсмотрела у живого то, чего не куплено ни за какие деньги этого дома. Она отвернула голову — на сантиметр, чтобы не видеть. Не видеть не получилось.Потом он стал двигаться.Без нежности, как было заказано: жёстко, глубоко, ровным солдатским темпом, который не оставлял места ни нежности, ни расчёту. Боль внутри неё дышала и таяла, отступая с каждым толчком, — и на её место вставало