поднялась шутка — и умерла до рождения. Он стоял в её комнате, в её воздухе, и понимал простую вещь: впервые за его жизнь происходило событие, которое нельзя купить, осадить, обойти или отменить. Она объявила ему войну единственным путём, который он не контролировал, — через его собственный мир: законы, Лондон, свет, «Таймс». Она собиралась сказать всей Англии то, что два месяца говорила ему в лицо, — и её стряпчий был прав в одном: она не собиралась разводиться, чтобы жить где-то ещё. Петиция была не про развод. Петиция была про поезд. Она выезжала — не из брака: из Англии; развод был не целью, а билетом.Восемь лет он брал всё, что хотел. Сейчас у него собирались забрать единственное, что он хотел по-настоящему, — и происходило это не по его правилам. Останавливать её он не имел права — ни по закону, ни по её правилам, которых он не знал. Тело не спросило его разрешения.Даймлер стоял у почтовой конторы в Вудстоке — полдень, рыжая от мороза улица. Она выходила с пустыми руками: самое страшное — пустые руки. Значит, отправила. Она обернулась и увидела его через улицу — и лицо её не изменилось. Каменное. Только глаза сузились.Он взял её над локтем — не жестом бала. Она выдернула руку.— Отпусти меня. Я не твоя вещь. — Голос был ровный, чуть быстрее обычного, и по-английски она закончила со всей своей биографией в голосе: — Я решила разводиться. Найди себе другого fuck boy.Он засмеялся — коротко, как разряд под кожей; щит поднялся и рассыпался в ту же секунду.— Из всего словаря, — сказал он, — ты выбрала единственное слово, которое не врёт обо мне. — Он открыл ей дверцу. — Сядь в машину, Розмари.— Нет.— Нет, — согласился он, поднял её на руки, как подбирают раненых, и втолкнул в машину — уже не жестом конвоя: жестом человека, которому терять нечего и который только что об этом узнал. Сопротивлялась она ровно столько, сколько нужно, чтобы понять главное: он не притворяется джентльменом. Впервые за всю её жизнь он не притворялся вообще.За руль он сел сам. Машина пошла не к дворцу: в парк, по дороге, которой возили дичь, — вглубь, к дальним угодьям, где за полосой вековых дубов стоял охотничий домик.— Куда, — сказала она. — Не смей. Не смей везти меня туда.Эту дорогу она знала первой — как всё в этом доме. Сюда, «на осмотр угодий», герцог ездил с девятнадцати лет, и людская вела этой дороге учёт с точностью почтового ведомства. Он не ответил. Упрямства у Черчиллей не переводилось.В домике пахло хвоей, холодным камином и ружейным маслом. Оленья голова над камином,