лондонской безжалостностью: вынесли чайные огарки, вчерашнюю пыль, стёкла, стебли — и то, что лежало среди роз серыми клочками со светлой изнанкой, как первый снег.— В этом доме, — сказал он пустой комнате, — даже завещания выносят с утренним мусором.Никто не ответил. Жена дышала — глубоко, по-детски, с тем провалом в выдохе, какой бывает только у истощённых до дна. Он ведь собирался когда-нибудь поднять эти клочки — украсть их у себя самого, вернуть слову брата существование хотя бы на бумаге. Теперь красть было нечего и не у кого. Он отнял у неё письмо, чтобы оно перестало быть, — и дом докрал остаток: на общих правах, по расписанию, с общей корзиной. От последней воли Джейми не осталось ничего — кроме одного экземпляра, наизусть, в голове у спящей, и одного, в его собственной.Это должно было значить победу. Оно значило — кладбище.Он не стал каяться и не стал считать. Гнев, с которым он входил в эту комнату днём, выгорел весь, до фитилька, и на его месте осталась усталость — старая, полостная, из тех, что копятся годами и предъявляются счётом разом. Он повернул лампу вниз, лёг на спину и уснул — глубоко, всем телом, без переговоров с собой. Караул, не спавший третью ночь, сдал пост без смены.Утром она ела.Это обнаружилось раньше, чем она сама это заметила: руки двигались у неё сами — тост, масло, ещё тост, ложка мёда, — быстро, нервно, с упорством прислуги, которой три месяца не платили. Она ела и смотрела на собственные руки, как на заговорщиков.Кофе отдавал железом — густо, до ломоты в зубах, как будто его заварили вместе с ложкой. Она выпила чашку до дна, не почувствовав ни глотка, и налила вторую.— Событие сезона, — сообщил Крис из-за «Таймс». — Герцогиня Роза ест, как кавалерийский офицер. Я никому не скажу: слухи о твоём аппетите погубят нас обоих.— Ты невыносим по утрам.— Верно. Ещё говорят, бледность твоя — тоже событие: вся Англия спорит, жара это или гроза. Я держал пари на грозу. Уинстон поставил на тебя — он вообще ставит только на верное.Он шутил — как всегда: легко, с газетой и джемом, улыбкой на полсекунды раньше, чем надо. И весь столбик, который он складывал третий день — желчь на пустой желудок, вода с недели, железо во всём, — стоял у него за спиной, некрашеный, с гвоздём сверху, и он старался на него не оборачиваться.У его приборного ножа лежала вчерашняя карточка: Рупи, помятая, с полковым вензелем — та, что легла в серебряное блюдце прихожей в тот самый полдень. Серебряные блюдца честны, они хранят всё. Крис убрал карточку в жилетный