– Веди их в дальний барак, к остальным, – приказывает Коля одному из своих людей.
«К остальным». Мы не единственные пленники.
Нас вталкивают внутрь длинного, приземистого строения. Здесь полумрак, запах сырости и немытых тел. Вдоль стен на нарах сидят и лежат люди – женщины, старики. Их глаза пустые и полные безнадежности. Они смотрят на нас, новых пленников, без всякого интереса.
И в этот момент время останавливается.
В дальнем углу, на нижних нарах, сидит молодой мужчина. Широкие плечи обтягивает рваная куртка, голова со светлыми, коротко стриженными волосам, опущена. Он медленно поднимает голову, и мир раскалывается на «до» и «после».
Лицо осунувшееся, с резкими, незнакомыми мне скулами, но глаза… Эти серо-голубые, серьезные глаза принадлежат моему сыну.
Восемь месяцев назад в военкомат ушел двадцатилетний мальчишка, почти юноша, с мягкими чертами лица и искорками в глазах. Я не верила, господи… Не позволяла другим говорить о нем, как о погибшем… Страдала от неведения, тосковала и надеялась на чудо…
И оно, наконец, случилось…
Передо мной сидит не мой мальчик – воин – незнакомый, опасный на вид мужчина с глазами моего сына.
– Ми… Миша… – сиплю чуть слышно. Хочу закричать так, чтобы прогнившие стены барака задрожали, но из горла рвется сдавленный хрип… Я делаю шаг к нему, мои ноги подкашиваются. Давай же, Кира, поднажми! Я должна броситься к нему и убедиться, что он не мираж!
Мой мальчик, Мишенька…
Живой, живой, господи… И я его нашла…
– Ми… – сиплю я, встречая затуманенный взгляд сына.
Миша видит мой шок и отчаянную готовность сорваться, и в его глазах вспыхивает ужас.
Он неуловимо, одним наклоном головы останавливает меня. Его взгляд кричит без слов: «Мама, нет! Не сейчас. Держись. Не выдавай нас».
Миша подносит палец к губам, молчаливо приказывая мне замолчать…
Мой мальчик превратился в мужчину, который даже здесь, в плену, думает не о себе, а о том, как защитить меня.
– Что ты там бормочешь, дрянь? – грубо толкает меня солдат.
– Ничего, ничего… Просто… закашлялась. Здесь нет окна? Комнату нужно проветрить.
– Не трогать врачиху, сказал же, – орет Коля.
Я впиваюсь ногтями в ладони так, что чувствую боль. Кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы соленый вкус крови вернул меня в реальность. Повинуюсь приказу сына, заставляя себя оторвать от него взгляд и посмотреть на Колю с маской безразличия.
– Ну что, док, насмотрелась на свое будущее жилище? – ухмыляется Коля, кажется, не заметив ничего. – Пошли, поработаешь.
Рому бросают в дальний угол. Он стонет от боли, а у меня замирает сердце…Господи, дай мне сил выстоять… Вынести все это…