Во внутреннем кармане моей куртки, в маленьком непромокаемом пакете, лежит неприкосновенный запас: несколько стерильных салфеток, маленький флакончик с хлоргексидином, пара ампул Кеторола и шприц. Мой личный «тревожный чемоданчик», который я всегда ношу с собой.
– Кира, не надо… На мне как на собаке заживает.
– Не спорь, пожалуйста.
Опускаюсь на колени перед Романом. Миша напряженно встает рядом, нависая тенью. Я чувствую его взгляд – тяжелый, оценивающий, полный недоверия.
– Роман мой командир, Миш, – говорю я, не отрываясь от работы. Смачиваю салфетку антисептиком и осторожно протираю рассеченную бровь Ромы. Он морщится, но молчит.
– Смотришь не как на командира. Ма-ам, где отец? Я чего-то не знаю? – сухо интересуется Миша.
Дыхание перехватывает. Как объяснить ему все, что случилось за эти месяцы?
– Миша… дома все плохо, – начинаю я, и слова даются с трудом. – Очень плохо. Папа…
Я поднимаю на него взгляд, замечая, как напряглись желваки на его скулах.
– Твой отец ушел к Лене. Они вместе, у них скоро родится ребенок.
– К тете Лене? Кошмар...
– Да.
На мгновение я снова вижу растерянного, обманутого, раненного в самое сердце, мальчика… А потом он словно спохватывается, осознавая масштаб катастрофы… Сыну и в голову не приходит осуждать меня…
Он садится на корточки рядом со мной и молча кивает… да и что тут скажешь?
Закончив с обработкой, я сажусь рядом, прижимаясь плечом к сыну. Роман, чуть откашлявшись, нарушает тишину.
– Миша, я брат Кирилла, поэтому мы с твоей мамой и объединились в поисках, – нарушает тишину Роман. – Кто эти люди? Этот Коля – главный? Чем они тут занимаются?
Миша медлит, оглядываясь на других пленников. В бараке, кроме нас троих, еще пятеро. У стены, обняв колени, сидит совсем молоденькая девушка. На вид ей не больше двадцати. Ее когда-то светлые волосы спутанные и грязные, а огромные, ясные глаза смотрят в одну точку с выражением застывшего ужаса. Она уже не плачет – просто качается из стороны в сторону, что-то беззвучно шепча.
Чуть поодаль, на верхних нарах, темнеют фигуры двух мужчин. Один пожилой, лет шестидесяти, с лицом, изрезанным морщинами, как высохшая земля, и парень – его сын, с таким же изможденным лицом и неестественно бледной кожей.
В самом темном углу неподвижно сидит крупный, широкоплечий мужчина. Одна его рука неестественно вывернута – результат неудачной попытки побега. Он ни с кем не говорит, а в его взгляде плещется бессильная ярость. Напротив него, скрестив ноги, сидит мужчина в очках, похожий на учителя или инженера. Он методично протирает стекла грязной тряпочкой – единственное действие, которое, кажется, удерживает его от безумия.