Он осторожно посадил её на кровать, но внезапно Эля вздрогнула, инстинктивно прижав ладонь к животу. В этом жесте не было страха, скорее забота, тихое напоминание о том, что теперь они не одни, что их любовь уже дала начало чему‑то большему.

Скорпион тут же опустился перед ней на колени.

— Что? Что случилось? — в его голосе прозвучала такая искренняя тревога, что Эля невольно улыбнулась.

— Ничего, — тихо рассмеялась она. — Малыш шевельнулся. Просто… резко.

Скорпион замер, а потом осторожно, будто боясь спугнуть этот хрупкий миг, положил ладонь туда, где под тканью одежды чувствовалось тихое, упрямое движение. На секунду он застыл, прислушиваясь не к ребёнку, а к чему‑то внутри себя, к тому, как в груди расходится тёплая волна.

— Он… шевельнулся снова, — произнёс он тихо, и в этих простых словах прозвучало столько смысла, столько благоговейного изумления, что у Эли защипало в глазах.

— Да, — кивнула она, стараясь говорить спокойно, хотя голос всё равно дрожал. — Он будто хочет напомнить, что уже здесь. Что мы не одни.

Скорпион медленно поднял на неё глаза и в них читалось столько нежности и потрясения, словно он впервые увидел чудо и не мог поверить, что оно принадлежит ему. Потом он бережно уложил Элю спиной на кровать, приподнял край её футболки и приложил ладонь к её обнаженному животу. И, не отрывая взгляда начал медленно целовать каждый кусочек её кожи — не жадно, не торопливо, а так, словно хотел запомнить вкус каждого миллиметра, запечатлеть в памяти эту тишину между ударами сердца.

Когда он поднял голову, его глаза светились таким огнём, что Эля чуть снова не прослезилась от одного только этого взгляда.

— Посмотри, — прошептал он.

Опустив глаза, она ахнула: по всему её животу, словно тончайшие нити инея, начал проявляться узор. Он расцветал прямо на глазах нежными, светящимися линиями, сплетаясь в изящный силуэт скорпиона. Рисунок будто рождался из самой её кожи, переливаясь мягким серебристым светом, словно впитал в себя ту самую лирран, которую Скорпион отдавал, даже не задумываясь.

Они оба замерли, поражённые, не в силах вымолвить ни слова, и только смотрели, как узор становится ярче, чётче, живее распространяясь по всему животу, словно в защите малыша.

А когда ребёнок снова толкнулся, Скорпион тут же положил ладонь на это место и прикрыл глаза, прислушиваясь к чему‑то, чего никто другой не мог услышать — к тихому эху чужой, ещё не оформившейся силы, к ритму, который был одновременно и чужим, и до боли родным. Потом резко открыл глаза, и в его взгляде вспыхнуло осознание, чистое и пронзительное, как разряд молнии в тёмном небе.