Я хотел поднять резак. Но рука не слушалась. Она висела плетью.

Белая ткань её комбинезона на груди расползлась без звука. Под ней была не плоть. Синеватая, гниющая кожа, прорванная изнутри острыми, неестественно вывернутыми рёбрами. И в центре, на месте сердца, горел символ... Маркер.

Образ Николь с грохотом откинулся на спинку стула. Её челюсть отвалилась, рот разинулся в беззвучном крике. И из глотки, из той самой черноты, медленно выползло щупальце. Костлявое, сегментированное. На его конце вместо жала — искажённый, окровавленный наконечник. Он тянулся ко мне.

Я задохнулся. Не от страха. От абсолютной, всепоглощающей ненависти к этой иллюзии, к этому напоминанию. Я рванулся вперёд, наконец-то поднимая резак, чтобы врезать его синим лучом в этот мерзкий символ…

И я пизданулся с кровати. А ещё у меня замлела рука, я абсолютно её не чувствовал.

Боль была тупой, реальной, ясной. Я сидел на на полу, в поту, сердце колотилось где-то в горле. В руке не было резака. Она была сжата в кулак так, что ногти впились в ладонь.

Рассветный свет пробивался через щели в досках на окне. Тишина была иной — живой. Где-то скрипнула половица, за стеной кто-то перевернулся во сне.

Я медленно разжал кулак. Вдавил ладони в глаза, пытаясь стереть остатки того белого, стерильного света. Но слова уже въелись в сознание, как кислота.

«Все они сдохнут.»

Я поднял голову. Взгляд упал на стол, на разложенные чертежи, на блестящие детали для будущего резака. Не спас Сантос. Не спас команду. Не спас…

Я резко встал, игнорирую головокружение. Отшвырнул ногой пустое ведро, которое стояло на пути. Звонкий грохот эхом отозвался в тишине. Пусть.

Они не сдохнут. Не на моих глазах. Не в этом мире.

Я подошёл к столу, схватил паяльник. Он был холодным. Я включил его, глядя на то, как жало начинает накаляться до красноты.

Работа началась.

***

Все выжившие сейчас находились на улице, у старого трейлера, который служил одновременно складом и кухней. В самом отеле было тесно и душно, а тут — простор, вечерний воздух и запах дыма от костра. За большим, сколоченным на скорую руку столом из поддонов собралась вся община. Шум стоял приличный — смех, споры, звон мисок. Теодор и Карли хозяйничали у большого котла над углями, помешивая кашу, от которой пахло чем-то съедобным и жирным, и этот запах был лучшей приправой.

Тишина наступила внезапно. Как будто кто-то выключил звук. Все взгляды разом метнулись к крыльцу.

На ступеньках стоял Айзек.

Он спустился из своей комнаты, и на нём была та же потрёпанная рубашка и штаны. Но теперь к ним добавилось кое-что. На его спине, плотно прилегая к торсу сидела небольшая, но массивная на вид пластина из тусклого металла. Она не закрывала всю спину, а скорее крепилась на лопатки, как основа для чего-то большего. В её центре была впадина, с вертикальной шкалой. Деления на ней были непонятными, но несколько сегментов горели ровно, указывая на какой-то заряд или уровень. От пластины к предплечьям шли тонкие, но прочные жгуты, соединённые с перчатками до локтя, на тыльной стороне которых поблёскивали небольшие индикаторы.