А потом сон накрыл с головой, тяжёлый и мгновенный, как тот плед.

***

Я шёл по проклятым коридорам планетарного потрошителя «Ишимуры», и было слишком тихо.

Тишина давила на барабанные перепонки, густая, как вата, после постоянного гула двигателей и тревожных сигналов. Единственный звук — это скрип моих металлических сапог по липкому налёту на полу. Не крови. Не масла. Что-то тёмное, почти чёрное, пузырилось в швах металлических панелей, отдавая сладковатым запахом тлена. Я сжимал рукоять силового резака так, что пальцы немели.

Стены были не серыми, а багровыми. Масса засохла корками, местами отслаивалась, обнажая ржавчину. В свете мигающих аварийных ламп она казалась живой, дышащей. Я не помнил, куда иду. Ноги несли сами. Протокол? Эвакуация? Мысль была вязкой и медленной, как этот воздух.

Потом я услышал музыку. Сначала едва, на грани слуха. Простую, детскую мелодию, знакомую до боли. «Twinkle, twinkle, little star…» Она лилась из стен, из вентиляции, нарастая с каждым моим шагом. Не убаюкивала — она звала. Искажённая, растянутая, как плёнка на разбитой кассете. Она ввинчивалась в мозг.

Мои ноги сами свернули к медотсеку. Дверь была открыта и от туда лился ровный, белый свет — неестественный, операционный. И та песня, громче, чётче.

Я вошёл внутрь.

Стерильная чистота внутри резанула глаза. Всё блестело. И в центре этого белого капкана, на вращающемся стуле, сидела Николь. В безупречной форме. Улыбалась. Её улыбка была солнечным зайчиком в морге.

— Айзек, — её голос был тёплым, точно таким, каким я его помнил. — Я так рада тебя видеть.

Во рту пересохло. Что-то сжималось в груди, холодным комом.

— Нет, — выдавил я. Голос прозвучал хрипло, как у другого человека. — Ты не она. Ты просто… эхо. Галлюцинация.

Улыбка на её лице не исчезла. Она замёрзла. Застыла маской. Глаза, секунду назад живые, стали плоскими, пустыми, как экраны отключённых мониторов.

— Так и есть, — сказала она. Но это был уже не её голос. Это был ровный, безжизненный тон системы, констатирующей факт. — Просто я хотела сказать… Ты никого не спасёшь, Айзек. Ты понимаешь? Никого. Ни Сантос тогда. Ни их сейчас.

Она сделала паузу. Воздух в комнате стал ледяным.

— Все они сдохнут. И ты будешь смотреть. Ты будешь смотреть, как они умирают.

Слово «умирают» повисло в воздухе, и её образ поплыл. Кожа на лице и руках побелела, стала восковой. По ней поползли чёрные трещины, как по высохшей глине, сходясь к глазам. Глаза провалились, превратившись в бездонные чёрные дыры, из которых сочилась та самая тёмная масса из коридоров.