– Ты всегда был упрямым, – сказал он тише, глядя куда-то мимо меня, в прошлое. – Весь в мать. Я тогда да, совершил ошибку. Трусость – это тоже преступление. Особенно для нашего брата. Ты ушёл, потому что не смог простить. Я это понимаю.
Я резко поднял на него глаза. Всё, что копилось годами, рвануло наружу.
– Ты понимаешь? – мой голос сорвался на хрип, но я удержал его, не давая превратиться в крик. – Ты не «совершил ошибку», пап! Ты сломал мне веру! В закон, в справедливость, в тебя! Я всю свою карьеру, каждый день, доказывал всем и самому себе, что я – не ты! Что я не согнусь! Что для меня нет невозможного!
Отец выдержал этот поток. Не отвёл глаз. Его лицо стало ещё суше, ещё жёстче, но в глубине зрачков что-то дрогнуло. Боль? Стыд? Признание?
– Я знаю, – сказал он, и это прозвучало не как оправдание, а как приговор самому себе. – Поэтому я и приехал. С опозданием на десять лет, но приехал.
Тишина, наступившая после его слов, была густой, тяжёлой, как смола. В ней плавали обломки наших сломанных отношений, запах коньяка и далёкий лай соседской собаки.
Я медленно протянул руку, взял свой стакан. Поднёс к губам. Коньяк обжёг горло, разлился по груди согревающей, горьковатой волной. Он согревал и одновременно разжигал внутренний огонь ещё сильнее. Потому что я вдруг осознал: я столько лет бегал от этого разговора, потому что боялся, что если начну, уже не смогу остановиться. Что выпущу на волю всех своих демонов и разрушу всё окончательно.
Но сейчас сейчас у меня не было выбора. Не ради своего покалеченного эго. Ради неё. Ради той девчонки наверху, которая доверила мне свою искалеченную жизнь.
– Ладно, – сказал я наконец, с силой ставя пустой стакан на стол. Звон стекла прозвучал резко, как выстрел. – Если ты правда хочешь помочь, а не просто поучать тогда слушай. У меня осталось всего два дня. Потом её либо арестуют официально, либо начнётся такой пиздец, что мне её уже не отбить. И мне нужно, чтобы ты сейчас был на моей стороне. Не в роли судьи или прокурора. А в роли отца. И того, кто ещё помнит, как здесь всё устроено на самом деле.
Отец кивнул. Медленно, весомо.
– Я на твоей стороне, сын.
Слово «сын», произнесённое после всего, прозвучало не как формальность, а как что-то хрупкое, выстраданное, почти незаконное. Оно ударило в самое сердце с такой неожиданной силой, что мне пришлось отвести взгляд, чтобы он не увидел внезапные предательские слёзы в моих глазах.
Возможно, это примирение так и не сможет залатать ту пропасть, что пролегла между нами. Возможно, шрам так и останется шрамом. Но оно, чёрт возьми, может дать мне опору, чтобы спасти то, что стало важнее прошлого. Чтобы защитить настоящее, которое сейчас ждало меня наверху.