Я вышел на крыльцо, намеренно громко хлопнув дверью. Встал в полный рост, занимая собой весь проход. Моя поза говорила сама за себя: дальше – ни шагу. Я был готов, если понадобится, стать живым щитом для того, что осталось за моей спиной.
Он остановился в двух шагах, окинул меня тем самым, оценивающим взглядом.
– Привет, – сказал он просто. Голос был ровным, без эмоциональных вибраций. Как будто он говорит в рацию. – Соседи позвонили, сказали, что чужаки приехали какие-то, – зачем-то оправдывался отец. – А я сразу понял, что это ты.
У меня в горле встал ком. Ком из старых обид, немых обвинений и детской боли, которую я давно закопал, но которая сейчас поднялась, как лава.
– Ты зря приехал, – наконец выдавил я. Слова прозвучали хрипло. – Мы сейчас уезжаем.
Отец усмехнулся. Не улыбнулся, именно усмехнулся, одним краешком тонких, крепко сжатых губ.
– Сначала поговорим.
Я сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Мой силуэт стал ещё массивнее, ещё угрожающее.
– Пап, я не хочу – начал я, но он меня перебил.
– Пап? – он приподнял бровь. – Интересно. Неужели не забыл, как обращаться?
Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Не в челюсть – в душу. Тихий, беззвучный, но от этого не менее болезненный.
Я сжал кулаки так, что кости захрустели.
– Нам, правда, надо ехать. Сейчас.
Отец, игнорируя мою позу, сделал шаг ближе, давя авторитетом. И это было страшнее любой физической угрозы. Потому что я с детства помнил: когда он подходит так близко, разговор уже не избежать. Он принял решение.
– Значит, так, – произнёс он, и в его голосе впервые появились нотки усталой, житейской горечи. – Ты меня, выходит, вычеркнул из жизни как отца. За «служебный проступок». За то, что я не смог тогда посадить того ублюдка. – Он сделал паузу, давая словам уместиться в моей голове. – А сам что делаешь? Преступницу укрываешь? Свою же подследственную?
В моей голове что-то щёлкнуло, как предохранитель в пистолете.
– Откуда ты – начал я, но понял, что это глупо.
– Бывших ментов не бывает, Глеб, – отец произнёс это с какой-то почти философской усталостью, разглядывая фасад дома. – Связи остаются. Слухи – тем более. Да и дело громкое.
Я сделал глубокий, медленный вдох, пытаясь загнать обратно ярость, которая клокотала у меня внутри, требуя выхода. Она билась о рёбра, как дикий зверь.
– Она не преступница, – прорычал я, и каждое слово было выковано из стали. – Она жертва. Её подставили.
Отец прищурился, и в его взгляде вспыхнул тот самый, знакомый с детства огонь скепсиса, переходящего в презрение.
– А ты уверен? Или ты просто увлёкся? Запутался? Думаешь хуем, а не головой?