Женя шла рядом, иногда задевая меня локтем. Нарочно или нет – не знаю.
– Почему ты на меня злишься? – спросила она вдруг.
Прямо. Без обходных манёвров, без намёков. Вот за это я её и ненавидел сейчас – за то, что она не играла.
Я остановился, посмотрел на воду, потом на неё.
Почему я злюсь? Потому что сегодня я сделал то, что делать было не нужно. Потому что я специально был жёстким, потому что хотел доказать себе, что мне плевать.
Что Женя – просто тело, удобная, узкая дырка. Что у меня к ней просто напряжение, которое надо снять.
Не получилось.
Я ненавидел себя за это. За то, что выбрал самый тупой и самый подлый способ «проверки». За то, что знал – Жене будет неприятно, неловко, некомфортно. И всё равно пошёл на это. За то, что после стало только хуже.
– Я не злюсь на тебя, – сказал я наконец. Голос вышел ровным, но внутри всё скрипело. – Я злюсь на себя.
Она нахмурилась, но не отступила.
– За что?
Я усмехнулся без радости.
– За то, что веду себя как мудила.
Она ничего мне на это не ответила. Видимо, была полностью согласна со мной насчёт мудилы.
Мы снова пошли. Ветер с реки был холодный, трезвящий. Я вдохнул глубже, будто мог выдохнуть из себя то, что сидело под рёбрами.
Я втюхался в Женю. По самое не балуй.
Это было очевидно и омерзительно. Очевидно – потому что я готов был сломать свою жизнь ради неё. Омерзительно – потому что я клялся себе этого больше никогда не делать.
Я думал о том, как легко сейчас всё упростить: списать её на дело, на ошибку, на служебную близость. Но правда была в другом – я уже рассматривал варианты, где закон заканчивается, а начинается личное.
Сначала я услышал странный звук. Не городской шум, не ветер в проводах. Тонкий, надрывный писк, будто кто-то рвал воздух изнутри крошечными, беспомощными лёгкими. Я подумал, что показалось. Ветер с реки любит выть в пустых трубах и сбивать с толку, но Женя резко остановилась, как вкопанная, и её пальцы вцепились мне в рукав с такой силой, будто она держалась за спасательный круг.
– Ты слышал? – прошептала она, и в её голосе был не страх, а острая тревога.
И тогда услышал и я. Чёткий, беспомощный звук, идущий из темноты под аркой моста.
Мы подошли к ржавым перилам. Внизу, у самой кромки чёрной, маслянистой воды, барахтался крошечный комочек. Щенок. Маленький, жалкий, с огромными ушами, которые торчали, как крылья у разбитой птицы. Он пытался выбраться, цеплялся крошечными лапами за скользкие камни и соскальзывал обратно в ледяную жижу. Его не просто выкинули. Его привезли сюда специально, чтобы утопить.
– Глеб, – Женя посмотрела на меня. Не умоляюще. Смотрела так, будто я был последней инстанцией между жизнью и смертью. Её глаза, огромные и мокрые в тусклом свете фонаря, пронзили меня насквозь, и внутри что-то хрустнуло, сломалось. – Спаси его! Я тебя умоляю!