Он не спешил. Он не торопился. Он изучал меня. Как хищник изучает добычу, которая, замученная страхом и неопределённостью, сама рано или поздно сделает роковой шаг навстречу. Подойдёт ближе. Попросит.
И я не выдержала. Потому что ждать стало невыносимее любого действия. Потому что его холод довёл меня до точки кипения, где страх уже нельзя было отделить от желания. Где унизительное положение слилось с тёмным, постыдным возбуждением. И потому что в глубине души, под всеми этими запутанными чувствами, жил леденящий ужас: время уходит.
Если Глеб не ускорится с расследованием, я никогда отсюда не выйду. Точнее выйду прямиком в тюрягу.
Самое стрёмное, что я больше ничего не вспомнила. А ещё мне так хотелось увидеть папу. Хоть одним глазком, хоть на секунду.
Я жалела, что вела себя с ним как последняя тварь. Что редко говорила ему, что я его люблю. Редко говорила спасибо, ты мне важен, ты мне дорог.
Что, если я уже никогда не смогу ему ничего сказать?
Нужно было действовать. Надоело быть безмолвной тенью.
Дёмин же хотел, чтобы я его "вдохновляла"? Нужно хотя бы попытаться.
В тот вечер Глеб вошёл в мою комнату поздно.
Я сидела на матрасе, как покорная наложница, ждущая шейха. Будто наконец-то великий падишах снизошёл до меня.
После душа я намазалась молочком для тела, набрызгалась духами, чтобы быть привлекательнее. Приняла соблазнительную позу, спустив одну бретельку сорочки с плеча, вытянула ноги, чтобы они казались длиннее, оттопырила задницу. Распустила волосы.
Мне казалось, что я выгляжу сексуально. Впрочем, я не могла знать этого наверняка.
Я хотела, чтобы Дёмин сам на меня набросился. Принудил меня раздвинуть перед ним ноги. Заставил с ним спать.
Тогда бы я не чувствовала себя шлюхой, которая сама предлагается мужику. Не испытывала бы угрызений совести. Ведь мне пришлось это сделать. У меня бы не было выбора.
Но Глеб едва взглянул на меня. Как будто я не красивая девушка, а пустое место.
– Давай руку, – сказал он спокойно, деловито. Это был привычный ритуал. Слишком привычный. Символ моей несвободы.
У меня всё оборвалось внутри. Он будто пощёчину мне залепил своим безразличием.
Он сел на край матраса. Босой, только в одних лишь спортивках.
Я медленно подняла руку. Но не для наручника. Я придвинулась ближе и дотронулась до его плеча.
Он нахмурился – едва заметно, лишь тень пробежала в глубине глаз.
– Что ты делаешь?
Я не ответила. Слова застряли в горле комом стыда и отчаянной решимости. Вместо них было действие. Я прижалась к нему всем телом, как бросаются в огонь – чтобы либо сгореть, либо, наконец, согреться.