— И чего? — спрашиваю я, хотя внутри у меня уже неспокойно.
— Ну… — Серый мнется, переминается с ноги на ногу, будто сам не рад, что ввязался в этот разговор. — Он вас видел. Или говорит, что видел. Ночью. Втроем. У теть Валиного сарая. И теперь по всей улице разносит, что Машка… — он морщится, будто само это слово ему противно произносить, — что она это… ну, сам понимаешь, чего.
Внутри у меня все холодеет, а потом закипает так резко, что я едва не роняю кружку с колодезной водой, которую только что зачерпнул.
— Врет он про «видел», — говорю я как можно ровнее. — Или не врет?
— А оно неважно, — качает головой Серый, садясь на перевернутое ведро рядом с колодцем. — Важно, что бабки на лавочке уже перешептываются, я сам слышал вчера, шел мимо магазина. И Настина мамка позавчера что-то такое обронила при Машиной матери, мельком, у прилавка. Но Надежда Сергеевна — она не дура. Сложит два и два, помяни мое слово.
Я сажусь рядом на землю, чувствую, как под коленками холодит утренняя роса, и тру лицо ладонями.
— Костян мстит за клуб, — говорю я скорее себе, чем Серому. — За то, что упал на глазах у всех тогда.
— Может, и мстит, — пожимает плечами Серый. — А может, правда что-то видел. Вы ж не очень осторожные, чего уж там. Вся деревня давно шепчется, что вы к Машке оба неровно дышите, просто пока никто прямым текстом не говорил. Костян первый ляпнул.
Я вспоминаю нашу ночь на сеновале — теплую, безрассудную, ту самую, после которой мы решили, что будем вместе… И меня передергивает от мысли, что кто-то мог за нами наблюдать. Стыд и злость смешиваются в такой густой коктейль, что хочется что-то кому-то сломать.
— Спасибо, что сказал, — говорю я, поднимаясь и отряхивая шорты. — Иду искать Глеба.
Нахожу я его во дворе у тети Вали — он колет дрова с абсолютно бесстрастным лицом, будто мир вокруг не рушится прямо сейчас, а обычный, ничем не примечательный день. Топор в его руках взлетает и опускается методично, ровно, с каким-то почти пугающим спокойствием.
— Костян, — говорю я вместо приветствия, останавливаясь у поленницы. — Опять…
Топор замирает в воздухе на середине замаха.
— Что на этот раз? — спрашивает Глеб, не оборачиваясь.
Я пересказываю все, что узнал от Серого, стараясь не упустить ни одной детали — про бабок у магазина, про Настину мать, про то, что Надежда Сергеевна может узнать раньше, чем Маша успеет ей сама рассказать. Глеб слушает молча, и только по тому, как у него белеют костяшки на топорище, я понимаю, что внутри у него сейчас бушует настоящий шторм, просто снаружи это незаметно… Он давно научился держать лицо на отцовских ужинах, и эта наука ему сейчас пригождается.