дышит?! Она жива?!
— Отойдите. Дайте нам работать.
Но Назар не отходит. Идет следом за носилками к скорой. Лицо искажено — это уже не
просто страх. Это что-то первобытное, животное.
Я иду за ним. Ноги движутся сами. Не думаю. Просто иду.
Носилки загружают в скорую. Медики запрыгивают следом. Назар пытается залезть тоже,
но его останавливают рукой в грудь.
— Стойте! — медик преграждает путь. — Вы кто?
— Это моя дочь, — голос Назара ломается, срывается на хрип. — Я еду с вами. Я
должен... она одна... я не могу ее оставить...
В последний момент, когда они уже закрывают дверь, я не выдерживаю и запрыгиваю
следом.
— Я с вами! — выкрикиваю я, хватаясь за поручень.
— Вы кто?
— Это моя жена, — произнес он надломленным, севшим голосом, словно слова даются ему с
трудом.
Дверь захлопывается. Сирена взвывает. Скорая срывается с места.
Назар сидит, наклонившись над Лидой. Берет ее маленькую руку в свою — осторожно, как
будто она фарфоровая и может разбиться. На ногтях у нее розовый лак. Чуть
облупившийся. Детский. Наивный.
Я сажусь рядом с ним на узкую скамейку. Наши плечи соприкасаются.
Смотрю на Лиду. На ее бледное лицо. На кровь, которую второй медик сейчас вытирает
марлей. На грудь, которая поднимается и опускается — еле заметно, но все-таки
поднимается.
— Все будет хорошо, — шепчу я, и слезы жгут глаза, размывают все вокруг. — Все будет
хорошо, слышишь?
Не знаю, кому я это говорю. Назару? Лиде? Себе?
Как же так? Почему сейчас? Почему, когда мы наконец-то узнали правду, когда у нас
появился хоть какой-то шанс начать заново — судьба снова бьет нас? Я точно знаю,
если с Лидой что-то случится, Назар себе этого не простит и наш брак снова может
развалиться из-за его чувства вины.
— Что с ней? — спрашивает он тихо. — Почему она без сознания? Почему не просыпается?
Медик проверяет пульс. Светит фонариком в глаза — сначала в один, потом в другой.
— Черепно-мозговая травма, — говорит он, не отрываясь от работы. — Судя по всему,
сильный удар головой. Возможно, сотрясение мозга. Нужны снимки, КТ, чтобы сказать
точно.
— Она... — Назар не может договорить. Губы дрожат. — Она будет жить? Скажи мне, что
она будет.
— Пульс стабильный. Дыхание самостоятельное. Это хорошие признаки. Мы делаем все, что
можем.
Назар кивает, в глазах только ужас и вина. Такая тяжелая, давящая вина, что кажется,
она его раздавит.
Он оставил ее. Семилетнего ребенка. Одну в машине. Пошел наверх, ко мне. А когда
вернулся...
— Это не твоя вина, — говорю я тихо, кладу руку ему на плечо.
Он вздрагивает. Поворачивает голову. Смотрит на меня, и в этом взгляде столько боли,