Глава 14 Разговор
Дом Гордеева на Заречной я знал снаружи — большой, в два этажа, с тяжёлыми воротами, с лабазами во дворе, — а внутри не бывал ни разу за полтора года. И вот стоял у этих ворот октябрьским утром, и не сразу решился постучать, и стук вышел тише, чем хотел.
Открыл работник, оглядел меня без выражения, ушёл доложить. Я ждал на крыльце.
Двор был прибран по-осеннему, пуст; лабазы, прежде полные, стояли с прикрытыми воротами; от всего веяло тем оскудением, какое поселяется в хозяйстве, когда хозяин слёг, а наследник ещё не взял в руки. Я оглядывал этот двор — гордеевский двор, сердце той силы, что полтора года стояла мне поперёк, — и не чувствовал ни торжества победителя, входящего во вражескую цитадель, ни даже простого любопытства. Чувствовал неловкость. Острую, до желания повернуться и уйти, неловкость человека, явившегося незваным туда, где горе, и не знающего, имеет ли право. Я был тут чужой — больше чем чужой, враг, — и приход мой, как ни поверни, был вторжением в чужую беду; и только то меня держало на этом крыльце, не давало уйти, что вторжение это, я знал, было нужным — не мне даже, а чему-то большему, чем я, той справедливости, что велит и врагу не дать уйти в одиночку.
Над двором, над прикрытыми лабазами, кричали грачи — те же, что и над собором, осенние, готовые к отлёту. Их грай был тут, на Заречной, у дома умирающего, ещё печальнее, чем на Соборной, — или мне так слышалось.
Вышел Пётр Тарасович.
Я видел его прежде издали — рыхлый, мягкий, добродушный с виду человек лет сорока, ничем не похожий на крепкого жёсткого отца, кроме разве роста. Теперь он осунулся, оброс щетиной — видно, не до бритья было, — и смотрел на меня с тем настороженным недоумением, с каким смотрят на врага, пришедшего в дом, где умирает отец.
— Павел Андреевич? — проговорил он, и в голосе была не враждебность даже, а растерянность. — Вы… к нам? По делу?
— Не по делу, Пётр Тарасович, — сказал я. — Я слышал, Тарас Лукич плох. Пришёл проведать. Если позволите.
Он смотрел на меня и не понимал — это было видно. В его картине мира городской голова Стрешнев был отцовым врагом, тем, кто отбил у отца все его ходы, под кого отец вёл подкоп за подкопом; и вот этот враг стоял на крыльце и просился проведать умирающего. Это не укладывалось. Он искал подвоха — и не находил, потому что подвоха не было.
— Проведать, — повторил он недоверчиво. — Вы? Отца?
— Я, — сказал я просто. — Знаю, как это странно звучит. Мы с Тарасом Лукичом не друзья, вам это лучше всех известно. Но он умирает, Пётр Тарасович. А к умирающему ходят и враги — если враги люди. Я не злорадствовать пришёл. Если он не захочет меня видеть — уйду сейчас же, и не обижусь. Спросите его. Скажите: Стрешнев пришёл. Захочет — пустит. Нет — уйду.