Глава 17 У одра
В комнате было душно и тихо, и эта тишина была не та, что месяц назад, — другая, последняя.
Месяц назад тут стояла тишина больного: тяжёлая, но живая, с дыханием, с присутствием человека. Теперь стояла тишина отходящего — разреженная, истончившаяся, в которой жизнь уже почти выгорела и остался один её догорающий фитиль. Я понял это с порога, не успев ещё разглядеть Гордеева, — по самому воздуху комнаты, по тому особому строю, какой устанавливается там, где совершается уход.
Горели две свечи теперь, не одна. Пахло ладаном — Серафим, видно, побывал или оставил после соборования. У изголовья сидел Пётр Тарасович, осунувшийся, с красными от бессонницы глазами. А на широкой кровати, в подушках, лежал Гордеев — и от того Гордеева, которого я видел месяц назад, осталась уже едва половина: он усох ещё, заострился, ушёл в себя, и дышал редко, с долгими, страшными провалами, после которых не сразу верилось, что вдохнёт опять.
Я подошёл тихо, придвинул тот же стул, сел. Пётр Тарасович глянул на меня благодарно и чуть подвинулся, уступая место ближе к изголовью.
— Он вас всё ждал, — шепнул он. — С вечера. На дверь смотрел. Я уж боялся — не дождётся.
В комнате, кроме нас двоих, не было никого. Ни родни — у Гордеева, оказалось, и не осталось родни, кроме сына: жена умерла давно, братья и сёстры кто помер, кто разъехался, и связи с ними оборвались, как обрывается всё у человека, который копит и держит, а людей не бережёт. Ни друзей — друзей у Гордеева, в сущности, не было никогда, были только нужные люди да поверенные, а нужные люди и поверенные к одру не ходят. Ни прислуги в комнате — работники жались где-то внизу, не смея подняться к умирающему хозяину, которого боялись живого и стеснялись теперь. Огромное, тридцатилетней силы хозяйство — и при последнем часе хозяина пусто, как в нежилой горнице: сын да враг, и больше никого.
И, оглядев эту пустоту вокруг умирающего, я в который раз за этот месяц подумал о страшной правде, которую Гордеев доказывал собою лучше всякой проповеди: что человек уносит с собою к одру ровно столько живых душ, сколько при жизни согрел, — а согревший никого уходит один, как бы ни был богат и силён. Гордеев согрел за жизнь одного — сына, да и того не нарочно, не любовью, а просто тем, что родил; и вот этот один сын и сидел при нём. А я, доведись мне сейчас лечь, — я знал, что у моего одра было бы тесно: Анна, Николай, Аграфена, Сычёв, Серафим, Морозкин, Варвара, полгорода. Не потому, что я лучше Гордеева, а потому, что грел, а не копил. Вот и вся разница. И эта разница — кто придёт к твоему одру — есть, может быть, единственный честный итог всякой жизни, вернее всех нажитых капиталов.