* * *

Я наклонился к Гордееву, чтобы он, если ещё видит, увидел, что я пришёл.

И он увидел. Левый глаз его — единственный живой, тот, в котором весь этот месяц держался остаток прежней силы, — приоткрылся, нашёл меня, остановился. Я не знаю, что он во мне разглядел в том догорающем сознании, что осталось ему на последний час; но он меня узнал — это было ясно по тому, как дрогнуло что-то в обвисшем лице, по тому, как глаз, найдя меня, успокоился, перестал искать. Он дождался. Враг пришёл. И, странное дело, приход врага его, кажется, успокоил — не как приход врага, а как приход последнего человека, которого он ещё ждал в этом мире и который не обманул, пришёл.

Говорить он уже не мог вовсе — даже того немногого, что выговаривал месяц назад. Речь ушла совсем. Осталась только эта связь через глаз да через руку. Я взял его руку — холодную уже, холоднее, чем месяц назад, остывающую с краёв, как остывает всё уходящее, — и держал. И он, кажется, опять, как тогда, чуть сжал мою — совсем слабо, на пределе уходящих сил, но сжал. Последнее, что он мог. Последнее, что осталось от грозного Гордеева, тридцать лет державшего город железной хваткой, — это слабое пожатие холодеющей руки, обращённое к вчерашнему врагу.

Я держал его руку и говорил — тихо, не ради смысла слов, которых он, может, уже и не разбирал, а ради звука живого голоса рядом, который, говорят, умирающие слышат последним, когда всё прочее уже отказало. Говорил, что я тут, что не уйду, что он не один. Говорил, что Морозкин кланялся и зла не держит — ещё раз говорил, на случай, если в тот раз не дошло. Говорил что-то ещё, не помню что, — те простые, без смысла почти, слова, какими провожают, и которые весят не смыслом, а теплом.

И, говоря, я думал о том, как странно и непоправимо одинок человек у этой черты. Сколько ни сиди рядом, сколько ни держи за руку, сколько ни говори тёплых слов — а порог он переступает один, совсем один, и никто, никакая любовь, никакая близость не проводит его дальше последней черты, у которой все провожающие останавливаются. Я мог проводить Гордеева до этого порога — посидеть, подержать руку, согреть последним теплом живого голоса. Но дальше он шёл сам, в одиночку, в ту тьму или тот свет, о котором живым знать не дано. И в этом одиночестве уходящего было что-то такое, отчего вся наша вражда, все восемнадцать лет, все ходы и контрходы делались до того ничтожны, что и вспоминать о них у этого порога было стыдно, как стыдно вспоминать мелкую ссору над гробом.

Пётр Тарасович, сидевший по другую сторону, тоже держал отцовскую руку — правую, неживую, ту, что отнялась ещё от первого удара. И мы держали Гордеева с двух сторон — сын за мёртвую уже руку, враг за ещё живую, — будто общими руками удерживали уходящего ещё на минуту, на две, на этом берегу, хоть и знали оба, что не удержат, что оторвётся, что так положено.