«Конец второго года. Враг похоронен, и я проводил его по-людски. Дети выросли и уехали — вернутся. Варвара ждёт — после сроков посватаюсь. Город налажен и растёт. А теперь — поживём».
Я перечитал. И, помедлив, дописал ещё строку — последнюю в году, и, как вышло, итоговую за всё:
«Два года назад я сказал у тёмного окна: ладно, поехали. Прошлым летом Аграфена сказала: у тебя получилось. А нынче я скажу себе сам, у того же окна, за которым горит мой фонарь: я дома. Не „поехали“ уже, не „получилось“ даже, а просто — дома. На своей земле. Среди своих. Это и есть всё, чего человек может пожелать, и больше этого нет ничего».
Этой записью закрывался не просто год — закрывалась целая пора: пора приживания и борьбы. Дальше пойдёт другая — мирная. И хорошо.
Я закрыл тетрадь, убрал в верхний ящик — к стопке прошлогодних бумаг, к долгушинским письмам, к Анниным письмам из Петербурга. Погасил лампу в кабинете. И вернулся в гостиную, к окну.
* * *
Аграфена уже ушла к себе. Дом затих окончательно. За окном всё падал снег, ровный, бесконечный, заваливший город до весны.
Я думал, стоя у окна, о тех, кто был сейчас далеко и близко разом. О детях в их петербургской зимней жизни, считающих дни до лета. О Долгушине в Вятке, у своей реки. О Варваре в тёплом доме на Торговой, читающей при лампе деловой журнал. О Гордееве под снегом на кладбище, отвоевавшемся. Живые и мёртвый — все они были вокруг меня, даже когда я стоял один.
За стеной, в кухне, дотлевала лучина; где-то под полом возилась мышь; старый дом жил своей ночной, чуть слышной жизнью. Два года назад каждый скрип половицы был мне чужим, настораживал; теперь я знал в этом доме всякий звук, всякий угол. Дом стал мне впору, как становится впору разношенная обувь, — не жмёт нигде, и уже не помнишь, что когда-то был он чужим и тесным.
Фонарь горел у ворот — ровно, как все эти два года, как будет гореть и завтра, и когда меня не станет. Я смотрел на него сквозь падающий снег. Я не знал, сколько ещё мне отпущено — год, десять, тридцать; не знал, что ждёт впереди. Знал одно: что бы ни ждало, я встречу это своим, не чужаком и не самозванцем. И этого было довольно.
Снег всё падал. Фонарь всё горел. И где-то под этим ровным зимним снегом дозревала, дожидаясь своей весны, вся ещё не прожитая, долгая, добрая жизнь.
Эпилог Своя земля
На Крещение тысяча восемьсот восемьдесят третьего года через Бережанск проездом из Казани в Симбирск оказался советник губернского правления Овсянников.
Тот самый Овсянников, что без малого год назад приезжал сюда с ревизией — строгий, сухой выслуженец, ехавший тогда с заранее сложившимся в Казани мнением, что Бережанск — обыкновенное уездное захолустье, где, как водится, и недоимки запущены, и книги в беспорядке, и голова себе на уме. Та ревизия, помнится, кончилась для него неожиданно: он уехал из Бережанска со мнением прямо обратным тому, с каким приехал, и отчёт написал такой, что в Казани подивились. С тех пор Овсянников Бережанск запомнил.