И вот, год спустя, по дороге в Симбирск по другому делу, он завернул в Бережанск — переночевать, переждать крещенские морозы, сменить лошадей. Не по службе на этот раз; так, проездом. И, не будучи обязан ничем, мог поглядеть на город просто, незаинтересованным глазом — как глядит путешественник, которому ни до чего нет дела, кроме того, что он видит.

* * *

А видел он вот что.

Уездный городок на Волге, занесённый крещенским снегом, — каких по России тысячи и тысячи. Но было в этом городке нечто, чего Овсянников, поездивший по уездам довольно, в других не встречал или встречал редко. Улицы — мощёные, и мостовые из доброго кирпича выглядывали кое-где из-под укатанного снега; видно было, что под снегом не грязь, не колдобины, а ровная кладка. Фонари — не два-три на весь город, как водится в уездах, а вдоль главных улиц, и вечером, как стемнело, их зажгли, и город осветился ровным рядом огней, что для уездного захолустья было прямой роскошью и редкостью. На реке, у пристани, даже зимой, по льду, виден был порядок: склады крыты, подъезды расчищены, не та обычная припортовая разруха. И самый воздух города — Овсянников не умел этого выразить точно, но чувствовал, — самый воздух был не тот, что в захолустье: не сонный, не пришибленный, а какой-то рабочий, живой, бодрый, будто город не доживал, как большинство уездов, а жил с прицелом вперёд.

Овсянников остановился, как и в прошлый раз, у гласного Ивашина, и за ужином, по дорожной привычке расспрашивать, повёл речь о городских делах. И хозяин, добродушный купец Ивашин, рассказывал охотно — и из рассказа его складывалась картина, которую Овсянников и сам уже отчасти видел глазами.

Кирпичный завод — две печи, новейшего, гофмановского устройства, каких на всю губернию считанные единицы; дают столько кирпича, что хватает и на городские нужды, и на продажу. Школа для рабочих детей — открыта осенью, учатся, говорят, бойко; и казанский владыка будто бы взял бережанскую школу за образец для других уездов. Дамба, укреплённая так, что последние два паводка прошли без потерь, тогда как прежде топило каждую весну. Больница расширена, при ней толковый доктор. Дума — в кои-то веки не грызётся на партии, а работает дружно. И над всем этим — городской голова, Стрешнев, про которого Ивашин говорил с той простой, не казённой теплотой, по которой вернее всего узнаётся истинное уважение горожан к своему правителю.

Овсянников слушал и сверял с тем, что помнил по прошлогодней ревизии. Год назад он копался в бережанских книгах, ища беспорядка, — и не нашёл; теперь понимал отчего. Не в книгах было дело и не в усердии писарей. Дело было в человеке, который эти книги вёл вести так, а не иначе, — который завёл в городе ту особую породу порядка, что держится не страхом перед ревизором, а внутренним устройством, привычкой делать как должно. Такой порядок Овсянников за тридцать лет службы встречал считанные разы и научился ценить его выше всякого парадного блеска: показуху видать сразу, а вот этот тихий, въевшийся в самый обиход порядок — его не подделаешь к приезду начальства, он либо есть, либо нет.