Глава 23 Окно
Дети уехали, Святки кончились, и в доме настала та особая послепраздничная тишина, в которой ещё пахнет хвоей и пирогами, а голосов уже нет.
Но это была не та осенняя тишина опустения, что давила меня в сентябре. Это была тишина передышки, паузы между праздником и буднями, в которой не одиноко, а покойно.
Разница была вся в том, что в сентябре я отдавал детей впервые, в неизвестность, со страхом, и дом опустевал тогда тревожно, надолго, безнадёжно. А теперь, после Святок, дети уехали в обжитое, ненадолго, до лета, и дом опустел не безнадёжно, а временно, с обещанием скорого наполнения. То же опустение — а чувство другое, потому что переменилось не опустение, а я: в сентябре я ещё боялся пустоты, а к зиме научился её не бояться, зная, что за всякой пустотой, если дом живой, идёт новое наполнение. Я научился за этот год многому — и отбивать удары, и провожать врагов, и любить на склоне лет; но, может быть, главное, чему я научился, было вот это: не бояться пустоты, доверять, что за зимой идёт весна, за разлукой — встреча, за паром — сев. Это далось мне труднее всего, потому что я по природе человек тревожный, деятельный, не доверяющий пустоте; а выучился — и в этом, пожалуй, и состояло моё взросление за второй год. Дом не опустел навсегда — он просто притих до лета, до свадьбы, до новых приездов; и я ходил по нему в эти тихие послекрещенские дни без тоски, а с тем ровным, светлым чувством человека, у которого всё на местах и впереди только хорошее.
Стояли первые дни января; новый год только что минул, Святки шли к концу, к близкому уже Крещению. И в один из этих тихих вечеров, отужинав с Аграфеной, я сел, по давней своей привычке, у окна в гостиной — посидеть, поглядеть на сад и на фонарь за воротами, ничего не делая, просто быть.
Город за окном жил тихой межпраздничной жизнью: Святки отошли, Крещение прошло, впереди был долгий тихий пост зимних будней до самой весны. Снег лежал глубокий, чистый; дымы стояли над трубами прямыми столбами; редкие сани проезжали с тем особым зимним скрипом, который я за два года полюбил. Всё было покойно, бело, морозно, и в этом зимнем покое города было что-то под стать моему собственному внутреннему покою — будто и город, и я разом вышли после долгого, бурного года на тихое ровное место и отдыхали, не торопясь, перед тем, что будет дальше.
Я и не торопился. Впервые за два года мне некуда было торопиться: не висело над головой ни беды, ни угрозы, ни срочного дела. Можно было просто сидеть у окна и думать — роскошь, которой я почти не знал ни в той жизни, ни в этой, потому что в той вечно спешил по службе, а в этой вечно отбивался да строил. А теперь — сиди, думай, гляди на снег. Серафим сказал бы: поле под паром. Вот я и лежал под паром, тихим зимним вечером, у окна, и думал — обо всём сразу и ни о чём, как думается человеку на покое, оглядываясь на пройденную дорогу.