Я смотрел и не мог наглядеться. Два года назад я не знал этих людей вовсе или знал чужими. А нынче они сидели за моим столом, пели мои песни — то есть наши общие, бережанские, — и были мне роднее, чем кто-либо в той, прежней, нижнеярской жизни, где я и стола-то такого ни разу не собрал, где праздники проводил в одиночку или в случайной компании сослуживцев, расходившейся без следа. Там у меня не было своих. Здесь — был полный стол своих. И за одно это, за то, что в чужой нечаянной жизни я обрёл то, чего не имел в своей, — за полный стол поющих своих людей, — стоило умереть там и родиться здесь.

Всё переменилось. Всё стало своим.

* * *

Вечером, когда Варвара уехала, а дети угомонились наверху, я вышел, по обыкновению, посидеть у окна в гостиной.

Ёлка тихо роняла иголки. От печи шло ровное тепло. За окном падал рождественский снег, и горел фонарь у ворот, и весь город лежал под снегом тихий, праздничный, мирный. Аграфена подсела ко мне, со своим вечным вязанием, и мы сидели молча, по-стариковски, два немолодых человека в тёплом доме на исходе рождественского дня.

— Хорошо нынче было, Павлуша, — сказала она наконец. — Полный дом. Давно такого не было — может, и никогда при мне в этом доме такого не было. При покойном-то Стрешневе, прежнем, дом стоял невесёлый, нелюбящий. А нынче — погляди. Дети, Рязанцева, гости, смех. Это ты, Павлуша, такой дом сделал. Из невесёлого — весёлый. Из нелюбящего — любящий. Я ведь помню, какой ты пришёл два года назад, — чужой, дёрганый, будто не в своей шкуре. А теперь — хозяин, отец, добрый человек. Не знаю, что с тобой тогда сталось, и знать не хочу. А только спасибо тебе за этот дом.

— Спасибо вам, Аграфена Тихоновна, — сказал я наконец. — Что вы со мной все эти два года. Без вас я бы, может, и не выдюжил. Вы мне ведь были — не тёща даже, а мать. И детям — бабка настоящая, роднее родной. Этот дом и на вас держится, не на мне одном.

Аграфена помолчала, и спицы в её руках на минуту остановились.

— Я ведь тебя, Павлуша, сперва не приняла, — проговорила она, помолчав. — Помнишь, поди. Глядела с подозрением, всё ждала подвоха. Ты мне чужой казался — будто и не Павел вовсе, а кто другой в его обличье. — Я внутренне замер при этих словах, но она продолжала, не заметив. — А потом гляжу — нет, добрый человек, детей любит, дело делает, не пьёт, не блудит, не врёт по мелочи. И отмякла. И теперь вот думаю: дай Бог всякой матери такого зятя, какой ты мне вышел. Не по крови — а роднее кровного. Так что это тебе спасибо, Павлуша, а не мне. Что дом этот из мёртвого живым сделал. Я ведь тут после дочкиной смерти жить не хотела, доживала только. А при тебе — зажила.