Глава 18 Похороны
Гордеева хоронили на третий день, как водится, — отпевали в Преображенском соборе и везли на городское кладбище, в фамильный гордеевский склеп, где лежали уже его отец, и жена, и те из родни, кто не разъехался и не оборвал связи.
Хоронить решили скромно — то есть скромно по гордеевским меркам, а по бережанским всё равно вышло заметно: гроб дубовый, дорогой, отпевание в главном соборе, склеп. Пётр Тарасович сперва хотел богаче, с размахом, как, ему казалось, подобало отцовскому положению; но я отсоветовал, и он послушался. Размах при пустом соборе только подчеркнул бы одиночество покойного; а скромные, но достойные похороны вышли уместнее. Я и в этом помог сыну — тихо, по-соседски, не выпячиваясь.
Эти три дня между смертью и похоронами город прожил странно — приподнято и растерянно разом, как проживает всякую смерть значительного лица. Весть о кончине Гордеева разнеслась, как я и предвидел, к полудню того же дня и весь день, и следующие два, висела над Бережанском, оттесняя прочие разговоры. Купечество совещалось вполголоса: что теперь с гордеевским делом, с пристанью, с долгами, кому отойдёт, удержит ли Пётр Тарасович. Нижний город крестился и судачил. А по самому Гордееву — по человеку — горевал, в сущности, один только сын; прочие если и вздыхали, то не о нём, а о собственной бренности, которую всякая чужая смерть напоминает.
Был и ещё один разговор в эти три дня, который стоит помянуть. Пришёл ко мне Пётр Тарасович — посоветоваться. Растерянный, осиротевший, не привыкший решать сам (всю жизнь за него решал отец), он не знал, как хоронить, кого звать, как держаться с гордеевскими должниками и поверенными, которые уже закружили над осиротевшим хозяйством, как вороньё над павшим. И пришёл за советом — ко мне, к отцову врагу, потому что больше не к кому было: у Гордеева не осталось друзей, а у Петра Тарасовича не было своих. И я советовал — просто, по-соседски, как советовал бы всякому растерявшемуся человеку: кого позвать, как обставить, как не дать поверенным растащить дело прежде, чем оно по закону перейдёт к наследнику. Я не лез в гордеевское хозяйство, упаси бог, — но уберечь растерянного сына от стервятников считал делом не зазорным, а должным. И Пётр Тарасович уходил от меня успокоенный, с записанным по пунктам, что делать, и глядел на меня уже не как на отцова врага, а как на старшего, к которому можно прийти. Так враг отца становился сыну опорой — не по моему расчёту, а само собой, по простой человеческой логике, по которой к тому, кто пришёл к одру, идут потом и за советом.