И, додумав до этого места, я решил, что не начну. Потому что у меня было то, чего нет у людей бури: дом. Им бороться больше не с чем — оттого и пусто; а мне есть с кем жить — Анна, Николай, Аграфена, есть что растить — школу, завод, город, есть к кому когда-нибудь, в своё время, прийти — Варвара. Человеку, у которого всё это есть, затишье не страшно. Затишье страшно тому, у кого, кроме борьбы, ничего нет. А у меня было. И, поняв это, я успокоился насчёт нового, ещё не наступившего времени: справлюсь и в тишине. В тишине, пожалуй, даже лучше — ведь именно в тишине, не в буре, и делается всё, ради чего буря затевалась.
За окном горел фонарь — ровно, как всегда. Ночь была тёплая, июльская, тихая. Где-то на Заречной, в доме без окна на улицу, доживал свой век старик, которого я только что отказался добивать, — доживал, не зная, что я отказался, и, верно, готовя в бессильной злобе свой четвёртый ход, которому уже не суждено было состояться. Я не знал тогда, что осталось ему недолго. Я знал только, что отбился, что дома тихо, что оба моих ребёнка спят под этой крышей последнее, может быть, общее лето, — и что завтра будет новый день, и в нём будет новая работа, ибо работа в этом городе не кончается никогда, и в этом её утешение.
Я постоял у окна и пошёл спать.
Глава 7 Вера приехала
Вера Мохначёва приехала двадцатого августа, пароходом, как и Анна в июне, — и я, встречая её на пристани вместе с Анной и Николаем, поймал себя на том, что встречаю гостью своей дочери так, будто это моя родня: с тем же тихим внутренним хлопотанием, с каким встречают своих.
Вера оказалась не такой, какой я её себе представлял по Анниным письмам. Я ждал шумную — Анна писала про неё весело, со множеством восклицаний, — а сошла с парохода девушка тихая, неловкая в первую минуту, с круглым добрым лицом и привычкой, говоря, чуть наклонять голову набок, словно прислушиваясь к собственным словам. Тверская, из докторской семьи; отец — земский врач, читавший где-то в Петербурге доклад на медицинском съезде и оттого отпустивший дочь на неделю к подруге по дороге. Она поклонилась мне почтительно, Аннушке бросилась на шею, Николаю подала руку по-взрослому, и в этих трёх разных приветствиях за одну минуту я прочёл девушку неглупую и хорошо чувствующую, кому как должно.
— Папа, это Вера, — сказала Анна, сияя так, как сияла в последнее время редко — петербургская сухая мера в ней при виде подруги вдруг растаяла, и проступила прежняя, восемнадцатилетняя, та, что была до курсов.
— Вижу, что Вера, — сказал я. — Добро пожаловать, Вера… простите, не знаю отчества.