Записал коротко, по-служебному: дело Раздольского прекращено, основания признаны недостаточными, официальная бумага через губернию недели через три; Глебов перебрал и сам себе навредил; тень за ним оставлена в покое. Третий ход отбит. Перечитал. И, как уже было однажды, почувствовал, что записал верно, а главное — не записал.

Перевернул страницу.

«Отбили третий, — написал я медленнее. — А радости нет. И я понял сегодня, отчего. Оттого, что это не победа над Гордеевым. Над Гордеевым победить нельзя — не потому, что он силён, а потому, что побеждать уже не над кем. Тот Гордеев, что грозил городу, кончился сам собой, от возраста, от проигранных выборов, от собственной злобы, которая выела его изнутри быстрее всякого моего хода. Я отбивал удары человека, который и без моих усилий гаснет на глазах. И эта война, тянувшаяся, если считать с морозкинского склада, восемнадцать лет, кончается не тем, что один одолел другого, а тем, что один просто стареет первым. Это не торжество. Это что-то другое, тише и печальнее, чему я и теперь не подберу имени».

Я остановился, перечитал. И дописал ещё строку — последнюю на сегодня:

«Кончается первое. Начинается что-то новое, и я ещё не знаю что. Но чувствую: с этого июля пойдёт иначе».

Закрыл тетрадь, убрал в ящик. Погасил лампу.

Я ещё посидел в темноте, думая о том «иначе», которое почуял и записал. Что-то и вправду кончалось с этим июлем — и не дело Раздольского, дело было пустяк, эпизод. Кончалось что-то большее, чему я пока не находил имени, и, сидя в темнеющем кабинете, в той особенной ночной ясности, какая приходит, когда лампа погашена, а спать ещё не идёшь, я попытался это большее нащупать и назвать, как называл прежде свои мысли в зелёной тетради, потому что не названное гнетёт, а названное отпускает. Кончалась, кажется, сама та долгая пора, когда моя жизнь в этом городе держалась на отбивании ударов и всякий день был днём обороны. Полтора года я только и делал, что отбивался да строил под обстрелом — дамба под паводком, завод под доносом, школа под анонимкой. Я привык к этому, я в этом окреп. А теперь обстрел стихал — не оттого, что я победил стрелявшего, а оттого, что у стрелявшего кончался порох. И я не знал ещё, каково мне будет без обстрела, к которому я так привык; умею ли я жить и работать в тишине так же хорошо, как научился в буре. Это был новый вопрос, и он мне, признаться, был интереснее всех Глебовых и Раздольских, вместе взятых.

Я знал людей, которые без бури не умели. Видел таких и в прежней жизни, и в этой: людей, которые в кризис расцветают, а в затишье вянут, потому что вся их сила — в сопротивлении, и стоит сопротивлению исчезнуть, как они начинают сами его выдумывать, заводить свары на ровном месте, искать врагов там, где их нет, лишь бы снова было с чем бороться. Бороться они умеют, а просто жить и работать — нет. Я боялся оказаться из их числа. Полтора года бури приучили меня к буре, и теперь, когда она стихала, я честно не знал, не заскучаю ли я по ней, не начну ли, сам того не замечая, искать новой.