* * *

К вечеру собрались у меня — не нарочно, само вышло. Заглянул Белкин узнать, чем кончилось; пришёл Морозкин; был Сычёв. Сидели в кабинете, пили чай, и я рассказал, как сложилось.

— Чисто вышло, — сказал Белкин, выслушав, и в устах его, скупого на похвалу, это значило много. — По форме разбили, а до существа и доводить не пришлось — само рассыпалось. Я, признаться, Павел Андреевич, опасался хуже. Думал, упрутся. А вышло, что наверху сел человек, который не захотел решать по одной стороне. Нам повезло на человека.

— Повезло, — согласился я. — Но повезло не на пустом месте. Если бы нам нечего было представить второй стороной — никакой Раздольский не помог бы. Он не оправдывал. Он сличал. А сличать ему дали что — наши бумаги, наши свидетельства, нашу чистоту по заводу. Везение в том, что подвернулся честный человек. А что было чем его убедить — это уже не везение, это год работы.

Морозкин, молчавший до того, поставил стакан и сказал — медленно, по-своему:

— А с Гордеевым что делать будем, Павел Андреевич? Он ведь не уймётся. Долгушин верно пишет — будет четвёртый. Может, ударить теперь, пока он на земле? Самое время. У него и сил нет, и в думе он пуст, и в городе об нём говорят нехорошо. Толкни — упадёт.

Все поглядели на меня. Это был законный вопрос, и в логике борьбы — верный: добивать врага, когда он на земле, учит всякая война. Я подумал.

— Не будем, — сказал я наконец. — Не будем толкать.

— Почему? — спросил Морозкин без вызова, а желая понять. — Он бы нас толкнул, не задумался.

— Он бы толкнул, — согласился я. — В том и разница. Видите ли, Савва Парфёнович, я давно держусь одного правила и за этот год только укрепился в нём: ошибки не обязательно мстить. Достаточно, чтобы она не повторялась. Гордеев свой третий ход сделал и проиграл. Сил на серьёзный четвёртый у него, по всему, уже не станет. Так зачем мне его добивать? Чтобы что? Чтобы стать в этом деле таким же, как он? Толкнуть лежачего — это не сила, это слабость, прикинувшаяся силой. Сильный тем и силён, что может не толкнуть. Мы отбились — и довольно. Пусть живёт. Город рассудит нас и без моего сапога на его горле.

— А не пожалеем, Павел Андреевич? — не отступал Морозкин, и я видел, что спорит он не из кровожадности, а из той трезвой купеческой заботы, которая привыкла додумывать до конца. — Оставим его — он оклемается, соберётся с силами и снова за своё. Враг недобитый — он ведь не благодарит за пощаду. Он мстит за неё. Я этот народ знаю.

— Может, и не поблагодарит, — согласился я. — И, может, ещё попробует укусить. Но смотрите, Савва Парфёнович, как оно выходит. Если я его сейчас добью — я выиграю одного Гордеева, а проиграю весь город. Город увидит: голова, как взял силу, так и пустил её на расправу с поверженным. И всякий, кто нынче за меня, назавтра задумается: а ну как и со мной так, если что?