* * *

Наутро, перед отъездом, Овсянников вышел пройтись по крещенскому городу.

Морозило; над Волгой, у проруби-иордани, ещё толпился народ после водосвятия — служили молебен, окунались самые отчаянные, и пар стоял над прорубью и над людьми; снег искрился; ровный ряд фонарей, ещё не погашенных с ночи, тянулся вдоль Соборной. Народ расходился с водосвятия по домам — степенно, празднично одетый, и в лицах бережанцев Овсянников примечал то же, что во всём городе: не сонную уездную пришибленность, а спокойное, рабочее достоинство людей, которым живётся не худо и которые это знают. Кланялись друг другу, останавливались поговорить, и говор был не плаксивый, не жалобный, какой слышишь по бедным уездам, а ровный, деловой, бодрый. Мелочь, опять же, — а из этой мелочи, из тона людских голосов на улице, опытный человек вернее всего читает, благополучен город или нет. Бережанск читался благополучным. Город просыпался в крещенское утро — чистый, белый, прибранный, живой. И Овсянников, шагая по укатанному снегу мимо мощёных мостовых, мимо собора, мимо управы, думал о том, как странно и хорошо, что вот в этой бескрайней, тяжёлой, сонной российской глуши, где уезд за уездом доживают век в грязи и недоимках, нашёлся один городок, который не доживает, а живёт, — и нашёлся один человек, который его таким сделал.

Он не знал — и никто в городе не знал, и не мог знать, — какой ценой и каким чудом достался Бережанску его голова; не знал, что под именем Стрешнева живёт в этом городе человек из другого, невозможного времени, попавший сюда неведомо как и сделавший из чужого захолустья свою землю. Этого Овсянников не знал и знать не мог. Он видел только плоды — мощёные улицы, фонари, завод, школу, дамбу, расправившихся людей, — и по плодам, как и положено, судил о дереве. И дерево, по плодам, выходило доброе.

Перед самым отъездом, садясь в сани, Овсянников ещё раз оглядел занесённый снегом, освещённый низким зимним солнцем город — мощёные улицы, дымы над трубами, ровный ряд фонарей, белый простор замёрзшей Волги. Год назад он въезжал сюда чужим, ревизором, с готовым строгим мнением. А уезжал нынче — почти с нежностью, какой сам в себе не ждал, к этому маленькому, упрямо живому городку на краю огромной сонной губернии.

— Хорош у вас город, Николай Петрович, — сказал он провожавшему Ивашину. — Право, хорош. Дай бог всякому уезду такого голову. Кланяйтесь Павлу Андреевичу. Скажите — Овсянников, мол, проездом был, дивился. И что в Казани его помнят добром.

И сани тронулись, и поползли по укатанному снегу прочь из города, на симбирский тракт, и Бережанск стал уменьшаться позади — занесённый снегом, освещённый солнцем, живой уездный городок, который один человек, неведомо откуда взявшийся, сделал из чужой губернии своей землёй.