* * *

Пётр Тарасович ушёл наверх и долго не возвращался. Я ждал в нижней комнате, не садясь.

Дом изнутри был богатый и нежилой — так бывает в домах, где деньги есть, а тепла нет: дорогая тяжёлая мебель, образа в серебряных окладах, ковры, — и ни одной живой мелочи, ни цветка на окне, ни забытой книги, ничего, что говорило бы, что тут не только владеют, но и живут. Я подумал о своём доме — старом, обжитом, с лопухами в углу сада и забытыми Анниными письмами на столе, — и понял разницу с одного взгляда. Гордеев владел этим домом тридцать лет, а не жил в нём; и дом стоял богатый, холодный и пустой, как стоял, должно быть, и сам Гордеев всю свою богатую, холодную, пустую жизнь.

Пётр Тарасович вернулся. Лицо у него было ещё растеряннее.

— Пустит, — сказал он, сам, кажется, не веря. — Я сказал — Стрешнев. Он… он странно дёрнулся весь. И головой кивнул — той стороной, что слушается. Пустит. Только вы недолго, Павел Андреевич. Он быстро устаёт. И не разберёте вы его — он говорить почти не может, мычит больше. Доктор сказал — понимает всё, а сказать не умеет.

— Я разберу, — сказал я. — Не в словах дело.

И пошёл за ним наверх — по широкой холодной лестнице, в комнату с прикрытыми ставнями, к человеку, с которым воевал полтора года и которого шёл теперь провожать.

* * *

В комнате пахло болезнью — тем тяжёлым духом лекарств, камфары и долгого лежания, который ни с чем не спутаешь. Ставни были прикрыты, и в полумраке я не сразу разглядел его на широкой кровати.

А разглядев — не сразу узнал.

От грозного Гордеева, от того крепкого тяжёлого старика, каким я видел его весной, осталась половина — в прямом, страшном смысле: правая сторона лица обвисла, правая рука лежала поверх одеяла неживая, чужая. Он усох, опал, провалился в подушки. И только левый глаз — живой, тёмный, гордеевский — смотрел на меня с кровати остро и ясно, и в этом одном живом глазу был весь прежний Гордеев, вся его сила, согнанная теперь болезнью в единственную уцелевшую точку.

Я подошёл, придвинул стул, сел у кровати — не слишком близко, чтобы не нависать, но так, чтобы он видел меня, не напрягаясь. Пётр Тарасович помялся у двери и вышел, прикрыв её: нам надо было остаться вдвоём.

У постели горела одна свеча — днём, при прикрытых ставнях, в комнате держался полумрак, и свеча была не для света даже, а для того, должно быть, тихого живого огонька, который ставят у изголовья тяжёлых больных, чтоб не лежали в полной тьме. В её неровном свете лицо Гордеева то проступало, то уходило в тень, и эта игра света и тени делала его то совсем мёртвым, то вдруг живым, и я поймал себя на том, что вглядываюсь в него с тем особым вниманием, с каким вглядываются в лицо, которое видят, быть может, в последний раз.