Я лежал в темноте, слушал, как где-то далеко, на тополе, устраиваются на ночь грачи, и думал о странности своей второй жизни, которая вела меня теперь к постели умирающего Гордеева так же неуклонно, как полтора года назад вела через паводок, донос, стройку. Всё в этой жизни оказывалось связано со всем; и вражда с Гордеевым, начатая чужим телом до меня, должна была кончиться мной — не победой, не местью, а вот этим тихим визитом к одру, которого ни логика борьбы, ни здравый смысл не требовали и которого требовало одно лишь то во мне, что было важнее логики и здравого смысла.

Я думал ещё и о том, чего ждать от самой встречи, — и не мог нарисовать её себе никак. Может быть, Гордеев, увидев меня, отвернётся к стене — насколько может отвернуться полупарализованный — и не захочет ни смотреть, ни слушать; и тогда я молча посижу и уйду, и это будет правом умирающего, которое я приму. Может быть, он, не умея говорить, попытается взглядом или единственным здоровым жестом выказать мне последнюю свою ненависть — и тогда я приму и это, не отвечая. А может быть — и на это я почти не смел надеяться — между нами, двумя стариками (хоть я и моложе, но рядом с умирающим всякий стар), проскользнёт на миг то простое человеческое, что бывает сильнее всякой вражды, и мы поймём друг друга без слов, поверх восемнадцати лет войны, как понимают друг друга у последней черты даже непримиримые враги. Я не знал, что будет. И в этом незнании, в этой полной непредсказуемости предстоящего, было что-то очищающее: я шёл не исполнять заготовленное, а навстречу неизвестному, с открытыми руками, готовый принять любой исход.

За окном горел фонарь — ровно, как всегда. Грачи затихли. Я уснул наконец, так и не придумав, что скажу, и это было правильно: к таким разговорам не готовятся словами. К ним готовятся всей прожитой жизнью — и либо приходишь к ним готовым, либо нет, а слова найдутся.

Завтра я пойду к Гордееву. И, засыпая, я уже знал, что эта встреча — что бы на ней ни сказалось и ни случилось — станет одной из тех немногих в жизни, после которых человек уже не вполне тот, каким был до. Не потому, что переменится что-то снаружи: снаружи не переменится ничего, Гордеев всё равно умрёт, город всё равно пойдёт дальше. А потому, что переменится что-то во мне — закроется наконец тот круг, который полтора года оставался разомкнутым, и я выйду от умирающего врага другим, чем вошёл. Каким — я ещё не знал. Это решится там, завтра, у его постели — в той комнате с прикрытыми ставнями, куда я полтора года не смел и помыслить войти, а теперь шёл сам, по своей воле, не врагом и не победителем, а просто человеком к умирающему человеку. Грачи на тополе спали. Город спал. Спал, должно быть, и Гордеев — или не спал, лежал в темноте, смотрел здоровым глазом в потолок и ждал утра, как ждал его я. Двое стариков в одном засыпающем городе, восемнадцать лет враги, лежали без сна каждый у себя и, может быть, думали друг о друге — в последний раз через вражду, а завтра, бог даст, в первый раз поверх неё. Я закрыл глаза. Где-то на тополе один из грачей вскрикнул сквозь сон и снова затих.