Спросил я и Морозкина — его-то род враждовал с Гордеевыми не полтора года, а с того самого пожара шестьдесят четвёртого, и кому, как не ему, было судить. Я ждал, что Морозкин, человек твёрдый и памятливый, скажет: не ходи, не унижайся, пусть умирает, как жил. А он, выслушав, помолчал по своему обычаю и сказал не то, чего я ждал.

— Сходите, Павел Андреевич, — проговорил он медленно. — Я бы и сам, может, сходил, да меня он не примет, у нас с ним кровь старая, отцовская. А вас — может, и примет. И знаете что? Сходите за меня тоже.

Он помолчал, глядя в сторону, и продолжил тише:

— Я Гордеевым полжизни зла желал — за отца, за склад. А нынче, как он помирает, гляжу в себя — и нет зла. Выгорело. Осталась одна усталость да жалость, что вот два рода полвека грызлись, а кончается всё одинаково — одной для всех могилой. Сходите. И коли к слову придётся — скажите ему, что Морозкин зла не держит. Не для него скажите — он, может, и не услышит. Для себя. Чтоб с обеих сторон было сказано, что кончили грызться. Перед смертью пора кончить.

Эти слова Морозкина — «выгорело», «осталась усталость да жалость», «перед смертью пора кончить» — поразили меня больше всех прочих советов. Если уж Морозкин, носивший вражду к Гордеевым полвека, по отцовской крови, простил её перед лицом чужой смерти, — то мне, носившему её полтора года, и подавно пора было. И я понял, что иду теперь не только за себя — за Морозкина тоже, за оба рода, полвека грызшиеся и приходящие наконец к одной для всех тишине.

И всё-таки я решился. Решился в один из тех золотых октябрьских вечеров, под грай грачей на голом тополе, когда тяжесть незакрытого перевесила наконец неловкость и страх быть непонятым. Я пойду. Завтра же. Пока он ещё в памяти, пока окно ещё открыто, пока не поздно — потому что у смерти своё расписание, и она не ждёт, пока мы наберёмся духу.

* * *

Вечером, накануне, я долго не мог уснуть — обдумывал, что скажу.

И не мог придумать. Всякая заготовленная фраза выходила фальшивой. «Поправляйтесь» — ложь, оба знаем. «Не держу зла» — он не поверит. «Вы были сильным противником» — похоже на эпитафию при живом, оскорбительно. Я перебирал слова и отбрасывал, и наконец понял, что заготавливать нечего, что к умирающему нельзя идти с речью, что там, у его постели, слова найдутся сами или не найдутся вовсе, и что, может быть, и не в словах дело, а в том, чтобы просто прийти, сесть рядом и побыть — дать человеку, всю жизнь бывшему мне врагом, увидеть перед концом, что враг пришёл к нему не добить, а проводить.

Я вспоминал, каким видел Гордеева в последний раз живым и в силе — этой весной, кажется, мельком, на улице: грузный, прямой, тяжёлый взгляд из-под седых бровей, всё ещё крепкий, всё ещё опасный. И не мог совместить того Гордеева с этим — лежащим, полупарализованным, с отнявшейся рукой, смотрящим в потолок здоровым глазом. Так не совмещается живое с умирающим: разум знает, что это один человек, а воображение отказывается, подсовывает прежний образ. И, может быть, я шёл к нему ещё и за этим — увидеть своими глазами, что грозный Гордеев и угасающий старик — одно; пока не увидишь, не поверишь до конца, а не поверив, не закроешь.