— Павел Андреевич, — начал он издалека, — я, собственно, по городскому делу… но позвольте прежде сказать неофициально. Тарас Лукич совсем плох. Удар у него был, лёгкий, с месяц назад, на ногах перенёс, никому не сказал, а теперь второй, посильнее. Рука отнялась, речь нечиста. Доктор Вебер был — говорит, может ещё оправиться, а может и нет, как Бог даст. Сын при нём день и ночь. А я вот… — он замялся, — я ведь при Тарасе Лукиче двадцать лет. И коли его не станет, мне… мне бы определиться, Павел Андреевич. Я человек дельный, в бумагах разбираюсь. Может, городу пригожусь?

Вот оно что. Трофимов пришёл проситься. Поверенный, чуя смерть хозяина, искал нового, и пришёл ко мне — к врагу хозяина, потому что я выигрывал, а он привык служить выигрывающему.

Я смотрел на него и испытывал смешанное чувство. С одной стороны, человек был мне противен этой своей готовностью переметнуться к врагу патрона прежде, чем патрон остыл. С другой — в этом не было ничего необычного: так устроены наёмные люди без своего стержня, они служат должности, а не человеку, и осуждать их за это всё равно что осуждать флюгер за то, что он показывает, куда дует. Трофимов был флюгер. Дуло теперь в мою сторону, и он повернулся.

— Вот что, Трофимов, — сказал я наконец. — По городскому делу — изложите Сычёву, он рассмотрит. А насчёт определиться… Тарас Лукич ещё жив. Идите к нему и служите ему, покуда он жив, как служили двадцать лет. А о себе подумаете после. Человека, который при живом хозяине ищет нового, я к себе не возьму — не потому, что вы мне враг, вы мне не враг, а потому, что кто предал одного, предаст и другого. Будьте при Тарасе Лукиче до конца. А там видно будет.

Трофимов поджал губы, поклонился, ушёл. Я не знал, оскорбил ли его, образумил ли, — да и не важно. Важно было другое: я узнал от него то, ради чего, может, он и приходил, сам того не желая. Гордеев умирал. Не в переносном смысле, не «сдал» — умирал по-настоящему, с ударом, с отнявшейся рукой, с нечистой речью, с сыном у постели день и ночь.

Я расспросил Сычёва — тот всегда знал по городу больше, чем говорил, — и сложилась картина. Удар у Гордеева был ещё в августе, лёгкий, как Трофимов и сказал; старик его скрыл, отлежался два дня, никому не показался, боясь, должно быть, что прознают про слабость и кинутся доделывать то, что он сам уже не мог. Гордеев и в немощи мыслил как боец: показать слабость — значит подставиться. Но второй удар, в сентябре, скрыть не вышло — слишком тяжёл. И теперь весь город знал, и весь город по-своему отзывался: одни злорадствовали тихонько, припоминая старику обиды; другие крестились и жалели, как жалеют всякого умирающего; третьи, деловые, прикидывали, что станет с гордеевским хозяйством, с пристанью, с долгами, кому отойдёт, и приживётся ли наследник.