А я не знал, как отзываться. Во мне боролись двое. Один, расчётливый, городской голова, отмечал сухо: уходит главная помеха, развязывается узел, после смерти Гордеева мне в этом городе не останется серьёзного противника на годы вперёд. Другой, тот, что под головой, тот, что был ещё Ракитиным и человеком, — этот другой не радовался и не считал выгод, а просто чувствовал, как всегда чувствуешь у чужой смерти, холодок и тишину и тщету всякой вражды. И второй был сильнее первого. Расчёт говорил тихо и стыдливо, а человек — громко.

И ещё одно я понял в тот вечер, слушая Сычёва: что со смертью Гордеева кончится не просто вражда. Кончится целая эпоха города — та, в которой Гордеев был постоянной величиной, тёмным полюсом, по которому все вольно или невольно сверялись. Полтора года я воевал с этим полюсом. И вот он гас, и город после него будет другой — без своего исконного злодея, без той тёмной силы, что держала всех в напряжении. Лучше будет город или хуже без своего Гордеева — я не знал. Я знал только, что — другой. Эпоха уходила вместе со стариком, и я, её главный нынешний свидетель, стоял на пороге чего-то нового и ещё безымянного.

* * *

Весь тот вечер я был сам не свой — и сам не понимал отчего.

Казалось бы: враг умирает. Тот, кто восемнадцать лет отравлял жизнь сперва Морозкину, потом мне, кто слал доносы, покупал поверенных, травил слухами, готовил ход за ходом, — этот враг лежит с отнявшейся рукой и, верно, не встанет. По всякой логике борьбы я должен был испытывать если не торжество, то облегчение: уходит угроза, развязывается узел, можно вздохнуть. А я не испытывал ни того, ни другого. Я ходил по дому, не находя себе места, и наконец понял, что мне просто тяжело.

Тяжело оттого, что человек умирает. Любой человек, даже этот. Я слишком хорошо помнил из той, прежней жизни, и из этой, что смерть не разбирает, хорош был человек или дурён, — она равняет всех, и у одра всякого умирающего, даже самого скверного, стоит одна и та же великая простота, перед которой стыдно всякое сведение счётов. Гордеев умирал. И вся наша вражда, такая важная вчера, перед лицом его отнявшейся руки делалась вдруг мелкой, суетной, ненужной — как делается ненужной игра, когда один из игроков встаёт из-за стола навсегда.

Я вышел в сад. Вечер был сентябрьский, прохладный, с первым палым листом на дорожках. Дом за спиной светился окнами — Николай собирался в дорогу, Аграфена дошивала ему что-то в путь, Глафира гремела на кухне. Моя жизнь шла, полная, тёплая, идущая дальше. А на другом конце города угасала чужая жизнь — пустая, одинокая, прожитая впустую, если мерить её тем единственным, чем стоит мерить: остался ли после тебя кто-нибудь, кому ты был нужен не за деньги.