Я думал о том, что мы с Гордеевым прожили эти полтора года бок о бок, как два дерева на одной меже, — и выросли в разные стороны. Он рос вниз, в себя, в свою обиду и корысть, обрастая врагами и должниками, и к старости стоял голый, как стоит дерево, у которого вся сила ушла в один кривой ствол, а ветвей не нагуляло. А я — не из доблести, а просто потому, что иначе не умел жить в этом городе, где все на виду, — рос вширь, в людей, в семью, в команду, в город, и оброс так, что и не свалить теперь одним ударом. И вот его подрубили — не я, время, возраст, собственная злоба, — и он валится, и валится в одиночку, и подхватить его некому. А меня подрубить попробовали трижды за год — и не свалили, потому что у меня корни в полгорода, и держат не один ствол, а вся роща.

Странно было думать так о живом ещё человеке — как о дереве, которое валится. Но я думал именно так, и в этой мысли не было злорадства, было только то горькое понимание, какое приходит, когда видишь чужую судьбу как притчу о собственной: вот как бывает, если жить только для себя; и вот как бывает, если жить врастая. Гордеев был мне не только враг. Он был мне и предостережение — живой урок того, чем кончает человек, собравший всё и не отдавший ничего.

И, стоя в саду, я поймал себя на странном, незаконном почти желании — пойти к нему. К Гордееву. Не мириться даже — мириться нам было поздно и не о чем, — а просто прийти, постоять, сказать что-нибудь человеческое умирающему старику, с которым я восемнадцать (нет, для меня полтора) года делил этот город.

Желание было нелепое и со всех сторон неудобное. Что я ему скажу? «Поправляйтесь, Тарас Лукич»? — глупо и лживо, он не поправится, и оба будем знать, что лгу. «Не держу зла»? — он не поверит и будет прав не верить, потому что между нами было слишком много, чтобы поверить в одну фразу. Прийти к умирающему врагу — это не примирение, примирения тут быть не может; это что-то другое, чему я не находил названия и что тянуло меня тем сильнее, чем нелепее казалось. Может быть, мне нужно было не ему что-то сказать, а себе что-то доказать: что я не таков, как он, что я и врага в смертный час не оставлю одного, что вся моя проповедь про «не добивать» — не слова, а дело. А может быть — и это было ближе к правде — мне просто было невыносимо думать, что человек, с которым я столько прожил пусть и во вражде, уйдёт, а я и не взгляну ему в последний раз в глаза. Враг — тоже связь. Иной раз вражда связывает крепче приязни, потому что во вражду вкладываешься годами, изо дня в день, и человек, которого ненавидишь, врастает в твою жизнь не меньше того, кого любишь.